Приключения наследницы полностью

Французы ушли из Москвы!

Это известие, которое мы получили в октябре 1812 года, конечно же, вызвало всеобщее ликование русского народа. Наша взяла!

Любому патриоту было обидно сознавать, что Наполеон взял один из крупнейших городов России, первопрестольную столицу Руси.

Отдать ее какому-то французу!

То есть, понятное дело, не какому-то, самому императору Франции, но легче ли было русским патриотам осознавать поражение своей армии?

Не знаю, как кто, а я хорошо представляла себе облегчение, которое испытал фельдмаршал Михаил Илларионович Кутузов, тезка моего покойного батюшки, когда произошло это великое событие.

Какие громы-молнии обрушились на его седую голову, когда он принял решение оставить Москву! Наверное, вплоть до обвинения в предательстве. И сколько времени прошло – для него оно тянулось, словно целая жизнь, – прежде чем случилось то, что предвидел этот гениальный полководец.

Правда, требовалось еще немало времени, чтобы изгнать французов за пределы России, но эта победа была особой. Она знаменовала собой начало великого поражения самоуверенного императора.

Подумать только, что всего какой-нибудь год назад я с открытым ртом прослушала бы весть об уходе Наполеона из Москвы, выказала необходимую радость, вот и все.

Теперь же я стремительно взрослела, и так же быстро менялись мои взгляды на жизнь. То, о чем я раньше не задумывалась и что считала несущественным, вдруг выдвинулось на первый план.

Как чувствуют себя люди, принимая то или иное ответственное решение? Стоит ли принимать на себя ответственность в трудных жизненных ситуациях? Насколько тяжела вообще ноша ответственности?

Эти вопросы недаром беспокоили меня, потому что я в один момент вдруг стала единственным человеком в роду, который, не достигнув еще совершеннолетия, вынужден был принимать именно ответственные решения, потому что это за него просто некому было сделать...

Последние пять верст до Москвы я ехала в обычной крестьянской телеге. Знакомые мне граф и графиня Ермоловы, вызвавшиеся подвезти меня в своей карете, добирались в поместье под Москвой, и теперь наши пути должны были разойтись.

Имение Ермоловых, по слухам, было почти полностью разорено войной, а потому ожидание грядущих неприятностей не способствовало веселости нашего общества.

Я тоже ехала почти в никуда, то есть не знала точно, каково состояние моих дел, а потому волновалась никак не менее Ермоловых.

Граф Владислав пытался нас с Люси – его женой – развеселить, рассказывал какие-то веселые истории, сам им смеялся, но мы так неохотно реагировали на его шутки, что в конце концов Влад махнул рукой и умолк, с деланным интересом поглядывая в окошко кареты.

То есть первое время я пыталась поддерживать шутки графа, но Люси упорно не обращала на них внимания, так что смеяться в одиночку мне показалось неудобным. То ли муж с женой накануне отъезда поссорились, то ли графиня считала, что не время веселиться, когда впереди ждет неизвестность, но никаких усилий к тому, чтобы разрядить возникшую между нами натянутость, она не приложила.

Хорошо хоть на дворе стоял солнечный день, каковые случаются порой в начале ноября, вливая в душу музыку светлой грусти по прошедшему лету и вообще вот таким светлым дням. Светило солнце, а к обеду начинало даже припекать, так что мы поневоле расстегивали свои теплые накидки и любовались высоким синим небом, которое в самом скором времени, возможно, и завтра, должно было затянуться низкими серыми тучами, как обычно в ноябре – самом темном месяце года.

И вот теперь мы с Сашкой стояли у здания почтовой станции и махали вслед карете Ермоловых. В глубине души я испытала облегчение, когда мне пришлось их оставить. Графу и графине предстояло сворачивать налево, а мой путь лежал прямо, на Москву.

Ермоловы всячески извинялись, что могут довезти меня лишь до почтовой станции, но я была рада и этому.

Нашу карету и лошадей взяла мама, когда уезжала в Москву. То есть в каретном сарае стояла легкая повозка, в которой я могла разъезжать по Петербургу в теплое время года, но для дальней дороги она никак не годилась. Потому до Москвы мне и пришлось добираться, как говорил Сашка, на всем, что ездит.

На станции мы с моим слугой – он тоже ехал каретой Ермоловых, но, конечно же, на козлах, рядом с кучером – принялись было ждать лошадей до Москвы, пока не поняли, что это дело долгое и ненадежное. Война отозвалась и здесь: почтовых экипажей осталось совсем мало, очередного пришлось бы ждать слишком долго.

Хорошо, Амвросий, дворецкий дома Болловских в Петербурге, старый и верный слуга, настоял, чтобы со мной отправился не кто-то из женщин в качестве компаньонки или прислуги, а наш крепостной Александр Золотарев, пронырливый разбитной малый девятнадцати лет.

На войну Сашку не взяли, поскольку у него на левой руке не было двух пальцев. Следствие испытания нового самострела, которое он проводил на заднем дворе нашего поместья Дедова еще восьми лет от роду.