Я коренной вахтанговец. После того как окончил Щукинское училище и год проработал актером, худрук театра имени Вахтангова, Евгений Рубенович Симонов, взял меня на режиссуру. Я, в общем, его последний ученик – и по сроку выпуска курса, и, если можно так выразиться, физически. Нас на курсе было всего пять человек: режиссура – профессия штучная, пять лет учили пять человек! Сейчас четверо за границей: в Канаде, Израиле, Америке… Один из них – детский психиатр, у него своя психиатрическая клиника (вот где режиссура пригодилась!), у другого модельный бизнес, третий владеет рестораном, а четвертый просто женился. Никто не ставит спектакли! Только я один. И только я один остался в Москве.
Ни Россию, ни Москву, ни наш русский театр я ни на что не променяю…
Мы начинали в застойное «невыездное» время. И когда железный занавес рухнул, начались зарубежные гастроли, поездки на фестивали абсурдистского, андеграундного театра, захотелось увидеть что-то еще, еще… Хотелось глотка свободы, но этот глоток оказался чреват. Сначала кажется, что «там» можно работать, но очень скоро выясняется, что ты никому не нужен. Когда приезжаешь на гастроли или по приглашению поставить спектакль-другой, с тобой носятся. Но как только ты пытаешься встроиться в профессию всерьез, тут же возникают профсоюзы: они на Западе невероятно сильны. Все поделено! Иерархия железная. И тогда приходится выбирать между жизнью на Западе и театром. Один из моих однокурсников, который удачно женился на американке, владелице компьютерной фирмы, пишет мне страшные письма. У него есть любимое развлечение: когда жена уезжает и он остается в огромном доме один, пытается пустой бутылкой из-под виски попасть в венецианское зеркало на другом конце анфилады комнат. Он заперт в золотой клетке и потихоньку спивается…
Я вижу такие сны!..
Они у меня только цветные, широкоформатные. Могут мелькнуть мизансцена, необычная форма и линия расстановки героев. Лабиринты тел, пульсация материи, световая гамма… И если я, открыв один глаз, не запишу, то это никогда не вернется – я сны записываю, потому что боюсь потерять важное, наутро не вспомнив. Есть такой суеверный страх… Когда это все же происходит, мучаюсь страшно. Неделями. Поэтому у меня под подушкой всегда лежит маленький блокнотик с карандашиком на веревочке, и ночью в бреду я часто что-либо записываю, а утром, разбирая свои «каляки-маляки», нахожу то, что долго искал, – вдруг открывается НЕЧТО. Какой-то кадр, какое-то цветовое пятно я потом с удовольствием использую в спектакле. Мозги никогда не отключаются. В каждом моем спектакле есть закодированный кусочек моего сна. Об этом никто не знает – это моя внутренняя кухня…
Есть просто актеры. А есть актеры-планеты… Репетируя поэтический проект по Пушкину со Смоктуновским, я погрузился в такой космос!
Все отзывались о нем с долей фамильярности: «Наш Кеша – гений!»
О своей гениальности Смоктуновский говорил как о будничном факте. Он поделился, что как-то министр культуры Фурцева пришла в театр и от избытка чувств стала восклицать: «Иннокентий Михайлович, ну вы такой артист! Мы прямо на вас молимся!» А Смоктуновский спокойно посмотрел на нее и с достоинством ответил: «И правильно делаете!»
Знал себе цену, прекрасно понимал, кто он в искусстве.
Для меня та работа стала невероятной школой. Есть темперамент физический, а есть темперамент мысли, им мало кто из актеров обладает. У Смоктуновского он был. Люблю артистов-интеллектуалов и с распространенным трюизмом – «Чем глупее актер, тем лучше» – категорически не согласен.
Смоктуновский был по своей природе мистиком. Считал, что Бог подарил ему шанс остаться в искусстве, когда помог бежать из плена во время войны. Выходя на сцену, он священнодействовал. Некоторые актеры в щелочку подглядывают за зрителями, кто-то травит анекдоты и через секунду замечательно играет. К Смоктуновскому нельзя было подойти перед спектаклем. Помню, он, как старый еврейский портной, щупал занавес – это был его магический переход, так он настраивался, никого уже не слышал, не видел, в тот момент вел себя как лунатик. Казалось бы, ничего в нем не менялось, выходил на сцену без грима, но это был другой человек.
Его пластика рождалась органично. Говорил: «Поворот головы – уже мизансцена». Источал магнетизм: «Это я втягиваю в воронку зал, а не зал – меня». Смоктуновский любил поиграть спиной, плечом, потом вдруг – резкий поворот лицом в зал, молния из глаз.
Он был страшным самоедом, часто сокрушался: «Сегодня голос почему-то не летит на балкон, будто во мне что-то сломалось. Я сыграл неудачный спектакль». Правда, зритель этого не замечал, зал всегда сидел затаив дыхание. Тогда работали без микрофонов, каждый спектакль Смоктуновский играл как последний. Сомневался: «Не знаю, сыграю ли в следующий раз. Вдруг завтра не проснусь?»
