Приклады мушкетов прижались к плечам. Французы должны были видеть это движение. Французы боялись скорости британского мушкетного огня, хорошо отработанного ритма смерти, которая посетила так много полей боя в Испании.
Шарп обернулся от своих солдат:
— Лейтенант?
— Сэр? — жалобно пискнул Майкл Трампер-Джонс. Он попробовал еще раз, более низким голосом: — Сэр?
— Привяжите свой носовой платок к вашей сабле.
— Но, сэр…
— Вы будете повиноваться приказам, лейтенант. — Это было сказано не так громко, чтобы достигнуть еще чьих-то ушей, кроме Трампер-Джонса, но слова внушали леденящий ужас.
— Да, сэр.
Шесть атакующих рот французов были на расстоянии в двести пятьдесят ярдов. Они шли в колоннах, штыки примкнуты — готовы выступить вперед, когда пушки сделают свою работу.
Шарп вытащил из ранца подзорную трубу, выдвинул трубки и посмотрел на пушки. Он увидел канистры с картечью — жестяные банки, которые, вылетев из дул трех пушек, будут рассеивать свои смертельные дары.
В такие минуты он очень не хотел быть майором. Он должен бы научиться командовать, то есть доверять другим людям делать опасную, тяжелую работу, и все же в этот момент, когда французские артиллеристы заканчивали выставлять лафеты пушек, ему было жаль, что он не был с ротой стрелков, приданной ему для выполнения сегодняшней задачи.
Первая канистра с картечью была забита в ствол.
— Теперь, Билл! — громко сказал Шарп. Майкл Трампер-Джонс задался вопросом, должен ли он ответить, и решил, что лучше всего ничего не говорить.
Слева от дороги, у высоких скал, которые доминировали над долиной, поднялись белые клубочки дыма. Несколько секунд спустя донесся треск винтовок. И сразу три артиллериста упали.
Это была простая засада. Рота стрелков, спрятанных вблизи того места, где должны быть установлены пушки. Это был трюк, который Шарп использовал и прежде; он сомневался, что сможет использовать его снова, однако, похоже, он всегда срабатывал.
Французы не были готовы к присутствию стрелков. Поскольку сами они не использовали винтовки, предпочитая гладкоствольные мушкеты, которые стреляют намного быстрее, они не предприняли предосторожностей против солдат в зеленых куртках, которые умело использовали укрытие и могли убивать с трехсот или четырехсот шагов. Упала уже половина артиллеристов, скалы заволокло пороховым дымом, а треск выстрелов все продолжался и пули находили все новые цели в орудийных расчетах. Стрелки меняли позиции, чтобы не мешал целиться дым от предыдущих выстрелов; они стреляли в тяжеловозов — а значит, пушки не могли быть вывезены, убивали артиллеристов — а значит, установленные пушки не могли стрелять.
Арьергард противника, который стоял на дороге позади пушек, был выдвинут вперед. Они были выстроены у подножья скал и получили приказ двигаться вверх, но скалы были крутыми, а стрелки — более ловкими, чем их тяжело нагруженные противники. Французское нападение, по крайней мере, помешало стрелкам отстреливать артиллеристов, и те артиллеристы, которые выжили, поползли из убежищ за передками орудий, чтобы продолжить заряжать пушки.
Шарп улыбнулся.
В этих холмах был человек по имени Уильям Фредериксон — наполовину немец, наполовину англичанин, самый страшный солдат, какого только знал Шарп. Его люди называли его Сладкий Вилли — возможно, потому что повязка на пустой глазнице и лицо в шрамах были поистине ужасны. Сладкий Вилли позволил выжившим артиллеристам выйти на открытое место и тогда приказал стрелкам справа от дороги открыть огонь.
Последние артиллеристы упали. Стрелки, повинуясь приказам Фредериксона, переключились на пехотных офицеров. Противник несколькими точными винтовочными выстрелами был лишен артиллерии и погружен во внезапный хаос. Теперь для Шарпа пришло время использовать другое оружие.
— Лейтенант!
Майкл Трампер-Джонс, который пытался спрятать мокрый белый флаг, свисающий с конца его сабли, посмотрел на Шарпа:
— Сэр?
— Отправляйтесь к противнику, лейтенант, передайте им мое почтение, и предложите, чтобы они сложили оружие.
Трампер-Джонс уставился на высокого смуглого стрелка.
— То есть, чтобы они сдавались, сэр?
Шарп нахмурившись глядел на него:
— Вы же не предполагали, что мы сдадимся, не так ли?
— Нет, сэр. — Трампер-Джонс покачал головой — немного слишком решительно. Он задавался вопросом, как убедить тысячу пятьсот французов сдаться четыремстам мокрым, понурым британским пехотинцам. — Конечно, нет, сэр.
— Скажите им, что у нас здесь есть батальон в резерве, что есть еще шесть позади них, что у нас кавалерия на холмах и пушки поднимаются в гору. Скажите им любую проклятую ложь, все что хотите! Но выскажите им мое почтение и мое предположение, что умерло уже достаточно много людей. Скажите им, что у них есть время, чтобы уничтожить их знамена. — Он посмотрел через мост. Французы взбирались на скалы, и все же звучало достаточно много винтовочных выстрелов, приглушенных влажным воздухом, чтобы Шарп мог сказать, что слишком много людей понапрасну умирает в этот день. — Ступайте, лейтенант! Скажите им, что у них есть пятнадцать минут, или я нападу! Сигнальщик!
— Сэр?
