Линч пари не принял. Вернулись все.
Дважды колонна встречала старших офицеров, спешащих в свои загородные имения. Офицеры благожелательно кивали проходящим солдатам и без вопросов приняли доклад Шарпа о внеочередных учениях, из чего стрелок сделал вывод, что Феннер шума из-за пропажи полубатальона пока не поднимал, хотя, наверняка, по-тихому обшаривались окрестности Челмсфорда, и были посланы люди в казармы портовых городов, вроде Четэма, откуда отправлялись транспорты в Испанию.
В пятницу утром, повернув колонну на юг, Шарп вызвал к себе лейтенанта Мэттингли. Костлявый и несуразный Мэттингли, подобно Смиту, был готов на что угодно, только бы заслужить прощение. Полный тревожных предчувствий, лейтенант подъехал к командиру. Тот улыбался, и у Мэттингли отлегло от сердца.
– Сэр?
– Сегодня пятница, Мэттингли.
– Да, сэр. Пятница.
– На ужин я хотел бы курицу.
– Курицу, сэр? У нас только говядина, сэр.
– Нет, Мэттингли, нужна курица. – Шарп беззаботно помахал крестьянке, хлёстко осаживающей зубоскалов из числа марширующих мимо солдат, – Обязательно белая, лейтенант, и не одна. Кур мне надо шестьдесят штук.
– Шестьдесят белых кур? Я вас правильно понял, сэр?
– Абсолютно. Белые вкуснее. Купите, а не хватит денег, стяните, но на ужин мне нужно шестьдесят белых кур.
Мэттингли озадаченно взирал на Шарпа:
– Так точно, сэр.
– Перья сохраните. Набью себе перину.
Мэттингли, без сомнения, решил, что Шарп маленько тронулся. Видимо, пересражался.
– Конечно, сэр. Перина, а как же.
Тем же вечером, Шарп заставил отужинавшие тушёной курятиной роты отработать артикул, который, насколько стрелок знал, в истории войн дотоле не применялся. Артикул, который солдаты выполняли с хохотом. Артикул, который полубатальон отрабатывал до тех пор, пока Шарп не остался доволен слаженностью действий подчинённых.
Странный артикул кого-то привёл в недоумение, кого-то (лейтенанта Мэттингли, например) окончательно уверил, что майор сбрендил. Старшина Харпер загадочно ухмылялся, выкрикивая команды. Ему настроение командира безошибочно подсказало, что развязка близка.
Субботним рассветом, явившим плоскую лепёшку смога в небе на юге, Шарп натянул свою старую, штопаную-перештопанную куртку без знаков различия. Он попросил Чарли Веллера, ловко управлявшегося с иглой, перешить на неё обратно лоскут с лавровым венком.
– В этой куртке я захватил Орла, Чарли.
– Правда, сэр? – парнишка широко распахнутыми глазами следил, как стрелок пристёгивает к поясу палаш, – Особенный день, сэр?
– Особенный, Чарли. Суббота, двадцать первое августа. – Шарп вытащил палаш из ножен и оглядел клинок, – Особенный.
– Чем, сэр?
– Сегодня особенный день, Чарли. Сегодня ты встретишься с принцем Уэльским.
Шарп подмигнул мальчишке, спрятал палаш в ножны и вскочил на коня.
Особенный день. День битвы.
Простой люд потянулся в Гайд-парк спозаранку. Попасть в отгороженное для зрителей пространство можно было с Тайберн-Лейн, переименованной (дабы избежать лишнего напоминания о месте публичных казней) в Парк-Лейн. От Гросвенорских ворот и до Резервер верёвочные барьеры отводили широкую полосу травы, где лондонцы могли гулять, покупать пиво со снедью и наслаждаться зрелищем. Впрочем, лучше всего предлагаемое вниманию публики представление должно было быть видно с трибун, места на которых стоили денег, и с крыши банка на Резервер. Позади отгороженной территории белели ширмы из мешковины, – уборные, хозяева коих за фартинг (
Сегодня здесь было не протолкаться от шлюх, карманников и, конечно же, сержантов – вербовщиков. Все нищие Лондона приволоклись к Гайд-парку в надежде, что гуляющие будут щедры к настоящим и поддельным увечьям настоящих и поддельных ветеранов войн Британской империи.
Напротив отгороженной полосы, метрах в трёхстах, находилась Арена. Центром её был Амфитеатр, вокруг которого в обычные дни юноши знатных родов прогуливались верхом, приподнимая шляпы при встрече с дамами, выезжающими подышать воздухом в открытых экипажах. Но сегодня был день не обычный. Сегодня вид на Арену был закрыт огромной многоярусной ложей, увешанной белыми, синими и красными лентами. На вершине торчали пять флагштоков. На четырёх из них развевались два британских стяга, а также союзнические: испанский да португальский. Центральный флагшток пустовал. После прибытия принца Уэльского там поднимут личный штандарт Его Высочества. Крышу ложи украшало изображение королевского герба, слева от которого красовался герб герцога Йоркского, а справа – эмблема принца-регента: три пышных пера.
