Повести о Рольфе — наверное, самые сильные в художественном отношении произведения знаменитого канадского писателя, которые по непонятным причинам долгое время находились вне поля зрения советских издательств. В центре внимания автора — судьба мальчика, который волей случая был воспитан индейцем и стал замечательным охотником и следопытом.
Было утро ранней весны, и солнце близилось уже к горизонту, когда Куонеб, последний из рода Мианос-Сайневе, вышел из своего вигвама, стоявшего под защитою скал, которые окаймляли восточную окраину Эземука. Поднявшись на самую верхушку огромного утёса, он молча остановился в ожидании, когда над полосою моря между Коннектикутом и Сионеки блеснут первые лучи восходящего солнца.
Безмолвную молитву Великому Духу он кончил в тот момент, когда золотистые лучи сверкнули из-за гряды облаков, висевших на горизонте у самого моря. И Куонеб запел индийский гимн восходящему солнцу, воззвание Дневному Богу.
И он всё пел и пел, ударяя в маленький том-том[1] и повторяя гимн до тех пор, пока из-за облаков не всплыло великое светило, совершилось ослепительное чудо восходящего солнца.
Тогда краснокожий вернулся назад в свой вигвам, приютившийся под защитою утёса, и, вымыв руки в чашке из липового дерева, начал готовить свой незатейливый завтрак.
Над огнём висел наполненный водой медный вылуженный котелок; когда вода закипела, индеец бросил туда горсть молотой кукурузы и несколько слизняков из двустворчатых ракушек. Пока варился завтрак, он взял ружьё, осторожно перебрался через скалистую вершину, защищавшую его вигвам от северо-западного ветра, и зоркими, как у сокола, глазами окинул обширный пруд, образовавшийся благодаря бобровой плотине в маленькой долине Эземук-Брук.
Пруд до сих пор ещё был покрыт зимним льдом, и только в более тёплых, мелководных местах виднелась уже вода, на которой могли оказаться утки. Но уток не оказалось; зато у окраины льда виднелся какой-то предмет, в котором индеец, несмотря на отдалённость его, признал мускусную крысу.
Пробираясь ползком кругом пруда, индеец скоро очутился на расстоянии выстрела от мускусной крысы, но вдруг раздумал стрелять и вернулся к себе в вигвам, чтобы переменить ружьё на оружие своих отцов, то есть на лук, стрелы и длинную верёвку. Несколько быстрых шагов — и он снова очутился в тридцати футах от мускусной крысы. Свернув верёвку кольцом, он положил её на землю, один конец её привязал к стреле и натянул лук… Ззз!.. стрела полетела, потянула верёвку, разворачивая её кольцо за кольцом, и вонзилась в тело мускусной крысы. Всплеск воды — и животное скользнуло под лёд.
Но другой конец верёвки был уже в руках охотника; ему достаточно было слегка потянуть, и мускусная крыса показалась из воды. Индеец убил её палкой и вытащил из пруда. Если бы он застрелил её из ружья, добыча его пропала бы безвозвратно.
Вернувшись домой, он съел свой скромный завтрак и накормил небольшую, похожую на волка, рыжую собаку, привязанную тут же внутри вигвама. Затем он осторожно стал снимать шкуру с убитой мускусной крысы; надрезав её аккуратно на задней части туловища и постепенно выворачивая наизнанку, он стянул шкуру, как перчатку, вплоть до самой морды, после чего растянул её на палке, чтобы она сохла на ней до тех пор, пока не сделается годной для продажи. Тело животного он выпотрошил и повесил в тени, себе на обед.
В то время, как он работал, в лесу послышались вдруг чьи-то шаги, и оттуда, пробираясь среди кустарников, вышел человек, высокого роста, с грубыми чертами лица, красным носом и закрученными кверху седыми усами. Увидя индейца, он остановился, взглянул с презрением на убитую им дичь и, пробормотав какое-то замечание относительно «крысоедов», направился к вигваму с очевидным намерением войти туда, но медленно и отчётливо произнесённое индейцем «проваливай!» заставило его изменить свои планы. Он проворчал что-то о «медно-красных бродягах» и повернул к ближайшей ферме.
Был «вороний месяц» — март у белых. Приближался «травяной месяц», и по направлению от морского берега неслись уже к северу клинообразные стаи журавлей, радостно возвещавшие сверху, что «голодный месяц» прошёл и весна не только близится, но уже водворилась на земле. На высоком сухом сучке клохтал глухарь, в лесу барабанил пёстрый дятел, куропатка кричала где-то в соснах, а в небе шумели крыльями и кричали дикие утки. Что удивительного после этого, если душа индейца тоже стремилась выразить свои чувства в песнях своего племени?
