Ольга Михайловна, вопреки нашептываниям неугомонной подружки, была довольна Шурой. Внук — не гляди, что парень — успевал и стирать, и полы мыть, и посуду, штопал себе носки. Не доставлял он бабушке никакого беспокойства, наоборот, облегчал ее жизнь. А Марья Даниловна сердилась и обижалась. Не могла она простить парню вечерней шутки, когда он ни за что, ни про что сгонял ее, старуху, в третий подъезд, где никакого происшествия и в помине не было, где никто уже с месяц даже по трое не собирался.
— Ты, Олюшка, посмотри хорошенько. Не стянул ли Шурка что-нибудь из вещей. Зачем иначе было ему отсылать меня давеча из комнаты? По моей версии, он обязательно взять хотел какую-нибудь ценность.
Марья Даниловна со всякими присочиненными подробностями припомнила и рассказала случай, когда «Шурка тайно передал своему огромного роста и, по всей видимости, отпето-хулиганского поведения приятелю какой-то сверток». Бабушка, выслушав подругину версию, завздыхала, заохала и твердо решила назавтра сходить к Василию Васильевичу Завьялову, поговорить о внуке, посоветоваться о воспитании, поделиться со стариком подозрениями.
И Ольга Михайловна пришла совсем некстати. Все ремесленное училище было взбудоражено вчерашним происшествием. Комсомольцы с ног сбились, разыскивая девушку, которая поймала вора. Пришел сам начальник отделения милиции, чтобы поблагодарить комсомольский патруль и вручить девушке награду — ручные часики. Ребята бригады помощи милиции утверждали, что девушка была из группы слесарей. Там одна заболела, побежали к ней домой, но вернулись разочарованные: не та.
Василий Васильевич, когда к нему пришла Ольга Михайловна, сидел, раздумывая. А почему, собственно говоря, в его группе кузнецов нет девушек? Он, как патриот своей группы, даже дошел до уверенной мысли: если бы они были, то среди них оказалась бы обязательно та, что совершила вчера смелый поступок. Василий Васильевич прикидывал: не пополнить ли ему группу девушками, ведь профессия кузнеца при современной технике не требует изнурительного напряжения человеческих сил.
Выслушав бабушку Шуры Белых, мастер всерьез рассердился:
— Доверять молодым людям надо больше. Если мы в каждом будем стараться увидеть только хулигана, жулика, вора и разгильдяя, то их, действительно, появится немало. Втемяшивай человеку в голову день-деньской, что он свинья, того и гляди, возьмет он и вправду захрюкает: все мотивы к этому налицо. Твой внук — замечательный парень, во всяком случае — пример многим другим. Надо уметь, Ольга Михайловна, увидеть в молодом человеке хорошее и растить это хорошее.
— А плохое пресекать! — бабушка тоже рассердилась. Она была самолюбивой и терпеть не могла ходить неправой. — Скажи, пожалуйста! Ответь! — наступала она. — Зачем тогда мой внук вытащил из шкафа мое старенькое платье, косынку, свернул и положил в сундук, на котором спит? Унести приготовил, продать. Не надевать же! У нас на этот счет свои версие существуют…
— Не версие, а версии. И потом, объясни-ка, что за платье? — поинтересовался Василий Васильевич.
— Обыкновенное. Синее, в горошинку.
Василий Васильевич о чем-то задумался, сосредоточенно шевеля мохнатыми бровями, и сказал холодно, по-казенному:
— Это уж у него спроси. За то, что ребята делают у себя дома, мы, педагогические работники ремесленного училища, не отвечаем.
И, когда Ольга Михайловна, пробурчав: «У-у, бюрократ», — уходила, недовольная, он внимательно осмотрел ее. Ростом, шириною плеч бабушка была, пожалуй, совершенно одинакова с внуком.
Кто знает! Возможно, в старом Василии Васильевиче хоронился талант следователя. Как-никак, а никто ни в милиции, ни в училище не обратил внимания на одну подробность из рассказа задержанного воришки: девушка, затолкавшая его в подполье, спрашивала, где живет знатный кузнец Тимофей Иванович Останин. Ясно, она назвала тогда первое пришедшее в голову имя. Кому может вспомниться в напряженную минуту это имя? Конечно, кузнецу, или будущему кузнецу, или тому, кто хорошо знает Останина, живет где-нибудь рядом.
Теперь выяснилось еще и синее платье в горошинку. Василий Васильевич даже усомнился: верно ли, что пойманый воришка, рассказывая о девушке, называл цвет платья? Позвонил в милицию — подтвердили: синее, в горошинку.
Целый день Василий Васильевич испытующе поглядывал на Шуру Белых.
Шура поссорилась с Андреем, поссорилась навек! Уж это точно! Кто же в этом больше виноват? Или Василий Васильевич, целый день поглядывавший на Шуру пристально, изучающе, отчего она беспокоилась, чувствовала себя так, словно, не кого-то другого, а ее поймали на воровстве, была раздраженной, грубила товарищам, или сам Андрей, который не разобрался, что к чему, и выкрикнул Шуре в лицо: «Убежать от товарищей в ответственную минуту?! Это нечестно!»
А вернее всего, виноват Виталий Шмаков. Опустив толстую губу, он поморгал сонными глазами и презрительно произнес:
