— Ах ты мразь! — рявкнул он на придурка. — Ужо я вытряхну тебя из драных твоих портков!
— Ну-ну, потише!
Козак вполне способен был отколошматить придурка но между ними оказался вдруг Андорфи. Он молча стал между Муки и Козаком, и, как ни изворачивался последний, дотянуться до радостно гоготавшего Муки ему не удавалось. Но тут сцена приобрела новый поворот.
Девушка-еврейка, окинув взглядом публику, поняла, что только часть ее находит положение забавным. Другая же часть, угрожающе ворча, явно была на стороне Козака и против Андорфи.
И девушка по чистой самоотверженности сделала наихудшее из всего, что могла сделать.
Она подскочила к Андорфи и взмолилась:
— Ради нас не надо… пожалуйста! Я боюсь, что…
Козаку, не сумевшему выместить зло на Муки, девушка показалась также вполне подходящей жертвой.
— И правильно боишься, подлая тварь! — взвыл он и, схватив девушку за руку, с силой отшвырнул ее.
В тот же миг Андорфи, не произнеся ни слова, нанес такой удар прямо в физиономию Козаку, что тот описал полукруг и, вытянув перед собой обе руки, шмякнулся о стену.
Шум, скандал, споры, бурный обмен мнениями, крайне правые, крайне левые, центристы… Одним словом, улица кипела вокруг развернувшихся событий.
Однако главным было то, что учитель музыки Андорфи, обивщик мебели Безимени и дурачок Муки благополучно переправили семейство мелочного торговца в дом под желтой звездой.
Козак, изрыгая дикие угрозы, ринулся в Дом нилашистов за карателями.
Он и не попытался дать сдачи Андорфи, ибо удар, полученный им, поразил даже корчмарку, а уж она-то была достаточно натренированной свидетельницей драк и могла судить об этом вполне квалифицированно.
Справившись с миссией грузчика, Андорфи вернулся домой, и в парадном между ним и дворничихой состоялась следующая беседа:
— Господин профессор, я передала вам с уборщицей повестку… Изволили получить?
— Да.
— Но боже мой, господин профессор, уходя в армию, затевать такую историю! Спасать евреев, на брата нилашиста поднять руку! — закрякала дворничиха.
— Подня-а-ать руку? Что значит поднять руку?! — воскликнул Андорфи. — Я просто саданул разок в его поганую рожу, так что он на стену полез…
— Но за такое и разжаловать могут! Да и эти, что. в корчме сидят, того гляди, набросятся… Их уже четверо там собралось.
— Послушайте-ка, милейшая! — проговорил Андорфи. — В каждой стране существуют законы, и за соблюдение их несут ответственность официальные правительственные органы. Я же лишь выполнял закон в самом буквальном его значении. До сих пор, насколько мне известно, венгерский закон не давал нилашистскому окружному начальнику или члену упомянутой партии власти и права преступать закон, опустившись тем самым до уровня бандитов и грабителей с большой дороги. Как человек и как офицер, я воздал по заслугам не нилашисту, а именно бандиту, застав его на месте преступления, когда он оскорблял женщину и терроризировал без всякого на то право нескольких налогоплательщиков, венгерских граждан, живущих своим трудом. Если кто-либо из них высунет рожу из корчмы и встанет мне поперек пути, я застрелю его как собаку. Шепните им об этом! Ключ от моей квартиры у тетушки Мари. Господь да благословит вас, милейшая!
С этими словами Андорфи вернулся к себе и уложил вещи. Затем надел мундир и сунул в кобуру револьвер, который обычно держал в чемодане, чтобы не оттягивал бок.
Он спокойно запер квартиру. К этому времени как раз подъехало вызванное им такси. Андорфи спокойно сел в него и спокойно покатил на станцию.
Однако в штабе он докладывал о своем прибытии для прохождения службы отнюдь не так спокойно, ибо тотчас заметил, что кое-кто из офицеров, но прежде всего те тыловые крысы, коих устав прежней армии даже не включал в личный состав армии, а именовал «приданной единицей» (они, правда, носили мундир, но исключительно вдали от линии фронта), — так вот, все эти лица отдавали честь уже не согласно уставу венгерской армии, а классическим римским — то есть немецко-фашистским, то есть нилашистским — взмахом руки.
Между тем Козак не нашел в Доме нилашистов окружного начальника и потому прихватил с собой просто двух братьев и засел с ними в «Молодушке»; впоследствии он клялся всем и каждому, что учитель музыки Андорфи быстренько убрался из Дому, пока он, Козак, ходил в Дом нилашистов за оружием, чтобы попугать его малость.
Ну что ж! И самые серьезные, самые достоверные исторические труды страдают подчас несколько вольным истолкованием событий. Но если достоверные факты попадаются лишь вразброс среди потока искажений — вот это уже беда.
История сия все же претендует на то, что главным героем ее является тележка с левым уклоном.
Следовательно, какие бы сногсшибательные события и пертурбации ни происходили в мире, все это может вписываться в историю тележки лишь постольку, поскольку оказывает непосредственное влияние на ее судьбу.
