Они выросли много лет назад вокруг красивого исторического, и должны были по срокам уже корни пустить. Поскольку они назывались лесами. Пусть и строительными. Может и пустили. Никто не приглядывался. Нижние доски часто служили нуждам бездомных и кошек и собак, а иногда и подгулявшим удавалось прикорнуть на них не без комфорта.
Полина поставила сумки, распрямила спину, и полезла в карман за носовым платком, очки залепило густыми снежинками. Надо бы протереть.
Тоска, тоска, тоска. Темнота и холод декабря мрачили настроение. Она с грустью рассматривала редких прохожих, с бледно-голубыми лицами от подсветки телефонов, они напоминали ей то ли ангелов, то ли призраков. В зависимости от настроения.
— Ангелы, — решила сегодня Полина, надела очки и тут же передумала. — Призраки!
Подхватив с лесов сумки и глубоко вдохнув с решительностью собралась идти дальше, как вдруг взгляд её споткнулся о женщину.
Она стояла в арке дома, изящно облокотясь о стену дома.
Она была в спецодежде, в каске строительной, комбинезон был обильно испачкан известкой.
Поза в которой стояла она, красивое лицо её, и особенно — взгляд величавых темных глаз, которые казалось освещали и лицо, и комбинезон и всю улицу. Такой исходил от неё свет. Глубинный и непостигаемый. Красоты и любви к кому-то, там! Далеко! Высоко!
Полина не сомневалась, что она правильно почувствовала эту мысль, уловила состояние отдельности и важности этой женщины. Которая смотрела вдаль поверх всех скромных жизней и событий, происходивших на этой темной, заснеженной и чуждой ей улице.
Она смотрела поверх всего и с такой нежностью, грустью и причастностью её к чему-то недоступному и совершенному, доступному только её умным прекрасным глазам, перед которым тушевались и грязный комбинезон и известка на нем.
Полине захотелось подпрыгнуть, чтобы попасть в силу этого взгляда. Но женщина была высокой, и вообще, она как на горе стояла.
И вдруг разом зажглись все фонари на улице.
Вспыхнули ярко и надежно. Теплым почти солнечно-желтым светом. Это получилось вдруг, и так нарядно-празднично, что кто-то из прохожих зааплодировал и крикнул «ура» в конце улице. Идти домой стало сразу быстрее и легче.
Полину встретил Жора прямо у двери.
— Не зря я писал во все инстанции… Испугались. Не зря, — торжествовал он победу.
— Зря, — ответила она соседу.
Она-то знала отчего ожили фонари на улице. Она знала! Знала! И могла только резюмировать не без восхищения. — Надо же!
И она это видела!
Она не могла видеть, что Жора в своей комнате, уже пытался достать шваброй до фонаря из открытого окна.
Уж больно свет обнажил прокуренное запустение его комнаты. Аж слепил этот фонарь, будто прямо в комнате поместился.
Швабра, увы не дотягивалась до плафона чуть-чуть! Но, похоже, фонарь был обречен.
Жора всегда добивался. Не привык отступать.
Быть Злой ей было всегда в тягость. Она не любила в себе холодную и острую сталь, от которой шла волна неприятия всего и всех.
В такие минуты-часы она не подходила к телефону, взбиралась на антресольную часть комнаты — на свои нары добровольные под потолком. И только тогда ей было уютнее и безопаснее.
И злоба её спрыгивала вниз, и жила отдельно. Хотела — шла на улицу гулять, и там, с прищуром высокомерия, дерзила прохожим. А то, устав от отдельности, возвращалась, и уже взяв жестко так хозяйку под руку, заставляла спуститься с нар в пропасть неуютную дома, где не было никого, ничего, только эхо от вечно лающей соседской собаки. И это было невыносимо.
Она стучала в сердцах соседу в стену, что-то кричала, но злость не отступала. Выхода было два — в окно или в дверь.
Сегодня был выбран второй — дверь. Тяжело гукая металлом, она закрылась за хозяйкой и осталась ей верным сторожем.
Выскочив во двор, и швырнув пакет с мусором в бак, она шагнула за ворота двора.
Шла опустив голову, и старательно прогоняя рапидом и виды улицы и прохожих на ней.
Она знала эту свою асфальтовую тропу, каждую выбоину в ней и разлом. И точно знала что зацепится за «нечто» там, на углу. Это нечто фигой всегда вырастало внезапно перед носком сапога. И тут же пряталось, исчезало.
Потому что она, падала неоднажды, но враждебную к ней зацепину так и не обнаружила. Хотя и смотрела под ноги.
И как было не злиться.
Дул ветер. Резкий и неприятный. Пахло корюшкой. Она терпеть не могла этот запах.
Потом — больше, она увидела этот прилавок, с россыпью серебристых рыбок. Пришлось перейти на другую сторону.
И тут ей навстречу из-за угла вышла невеста. Настоящая, в белом. Высокая и красивая, она шла одна. Шла не торопясь, смирившись с приговором, который, по-видимому, только что вынесла ей жизнь или еще кто-то.
Ляля (так назовем героиню) уступила дорогу широкому подолу платья невесты, а та вдруг, ни с того ни с сего, впихнула ей в руку свой серебристо- белый букет. Он блеснул на солнце крупными ромашками и флердоранжем.
