Талмудика на месте не оказалось. Пашка окликнул жену. Но она ответила отстань. И то правда. У них так было заведено, что никогда в бумагах друг друга они не рылись. Пашка стал искать в столе, под столом, на полках, на полу, в старых кофтах, пиджаках. Книжицы нигде не было. Он конечно помнил и так, но очень приблизительно. А здесь как никогда нужна была точность.
Точность свободы — серебряная калоша. Почти как серебряная свадьба.
Он еще долго вертелся по квартире, но книжицу так и не нашел. Придется так, вроде в тех числах. Пашке необходимо было сделать визит к своему бывшему товарищу, поэтому он и выжидал такого, может быть мало подходящего момента (подумаешь, развод), да еще двадцатилетней давности. Но у Паши дозревал сын. А он хотел в МГИМо. А это мог обустроить только бывший однокашник В.
И Пашка, не долго думая, схватил серебряную калошу, завернул её в парчовую тряпицу и выбежал из дома.
Дом товарища В. Находился на Арбате, где же еще ему быть. И Пашка за каких-нибудь два часа уже раскланивался с консьержем.
На его робкий звонок, дверь тут же открылась, как будто кто-то стоял за ней в ожидании его, Паши.
Мимо него что-то пронеслось, оставляя шлейф дорогих духов, и громко хлопнула дверь. Пашка от неожиданности вжался в стенку.
— Аллё, алёё… — пошел он по длинному коридору. Никого. Слева, вдалеке была кухня, он увидел спину какого-то мужика.
— Аллё… Можно?
Мужик оглянулся. Мутный взгляд его не сразу сфокусировался на Пашке.
А тот, в свою очередь, не сразу опознал в широком красном лице — друга молодости. Впрочем, было некоторое сходство. Однокашник плакал. Он не плакал даже, а рыдал. Взахлеп. И уже через минуту друзья молодости обнимались. И Пашкина грудь принимала рыдания и всхлипы, горестно говорившего не понять что, несчастного своего приятеля.
Уже после первой рюмки, Павел узнал, какой неблагородной и неблагодарной оказалась Василиса. Да, это она его чуть не сбила у входа, это она укатила навсегда со своим молодым любовником.
Она, она… она… Каких только слов не услышал Павел в сторону исчезнувшей половинки. Все было ровно как двадцать пять лет назад.
Паша сидел, утирал слезы несчастному, полез в карман за платком.
И там вдруг нащупал серебряную калошку. Как она оказалась кстати. Пашка достал её бережно, извлек из парчовой тряпицы и поставил перед другом на стол.
Уже через несколько минут оба хохотали, вспоминая те, первые слезы после ухода первой блудной жены, и теперь сквозь смех вспоминали уход нынешней.
Короче, калошка очень оказалась кстати.
А что касаемо точности даты, ну ошибся Павел на один день.
Разве в этом дело. Комизм ситуации все одолел. Калоша пришлась очень кстати.
Потом много чего было. И Пашкин сын пошел учиться, куда хотел, и новая жена заступила на свою вахту. И что главное, Пашка нашел свою записную книжку в туалете на полочке, где любил ею полистывать, извлекая пользу.
А вы говорите: «Бремя дат, бремя дат!»
Они любили раз в год набиваться в его тесненькую квартирку всем своим бывшим курсом, по крайней мере в том количестве, которые оказывались в этот день в городе.
Это был его, Валькин, день рождения, I апреля. И поэтому легко запоминался, легко отмечался. И дата предполагала несерьезность подарка и общения.
Валек, был юноша уже взрослый, давно минул ему тридцатник, был не женат. Жил один, и поэтому дом его располагал к чисто мужским посиделкам.
Приятелей всегда удивляло, если не сказать слегка коробила, удивительная скромность Валькиного жилья. За долгие годы послешколья, он не обзавелся ни машиной, ни всякими другими атрибутами современной жизни. Дом его был пуст, нищ и свободен. В нем было самое-самое то, без чего ну, никак не обойтись.
Мужики недоумевали. По слухам Валентин владел какой-то конторой, был, так сказать, её боссом, но встретил их как всегда — в трениках, и как бы нехотя стал выгружать подарки. Подарков была тьма-тьмущая. Все Валентина жалели, видели его прямую нищету, и поэтому молча тащили ему все, что им было ненужно, переподаривали, сгружали со своего роскошного плеча. Но не только. Обвинить их в крохоборстве не приходилось. Они всегда сбрасывались ему на нужную вещь, клали купюры в конверт и желали ему, Валентину, ну вот срочно «встать на ноги».
Он, улыбаясь, принимал подарки, смущенно сбрасывал их на хлипкую тахту, и они шли на кухню.
И начиналось то, ради чего они хором сюда наведывались аккуратно раз в год. Без жен, без детей. Только те, из детства. Родные, необманутые, помогающие.
Валька был их проблемой. Как-то он в этой жизни стерся и облек. И это их задевало, даже объединяло помочь вынырнуть на высоты социальные одаренному, они это знали, товарищу.
Товарищ смущался, вырывался из объятий, пожеланий богатств и мирно пил с ними водку. Они всегда пили водку, так, по-простецки.
