– А я и не подозревал, что выдал себя. Кто-нибудь еще заметил?
– Нет, мой нефритовый котенок. Никто, кроме меня.
– Значит, моя тайна останется тайной.
– Да, как будто ее никто не знает. Давно, Ли? Сколько уже?
– С семнадцати лет. Только я не сразу понял.
– Так вот почему ты до сих пор не женился. И рвался отсюда, пока наконец не сбежал. – Руби тихонько заплакала. – Ли, как же это все дерьмово!
– Это еще слабо сказано, – сухо отозвался он, доставая платок. – Возьми.
– Поэтому ты и вернулся?
– Чтобы снова увидеть ее.
– Надеялся, что все в прошлом?
– Нет, я знал, что спасения нет. Это сильнее меня.
– Жена Александра… Но какой же ты скрытный! Когда я обмолвилась, что он мог бы развестись с ней, ты и бровью не повел – напротив, поспешил мне возразить. – Она передернулась, словно от холода. – Тебе от нее никогда не спастись.
– Да. Она для меня дороже жизни.
Руби порывисто обняла его:
– О, Ли! Мой нефритовый котенок! Как бы я хотела помочь тебе!
– Это невозможно, мама. Пообещай, что ничего не станешь предпринимать.
– Обещаю, – прошептала она и разразилась воркующим смехом. – Смотри-ка, я испачкала твою рубашку губной помадой и румянами! В прачечной пойдут сплетни.
Он прижал ее к себе.
– Мамочка, дорогая, я ничуть не удивляюсь тому, что Александр тебя любит. Ты же как резиновый мячик – весело подскакиваешь в ответ на любой удар. Поверь, со мной ничего не случится.
– И ты останешься дома? Или снова сбежишь?
– Останусь. Я нужен Александру – это я понял, когда увидел папу. Он уже отдалился от дел и всецело отдался соблюдению китайских традиций и обычаев. Как бы я ни любил Элизабет, бросить Александра я не могу. Всем, что я имею, я обязан ему и тебе. – И Ли улыбнулся: – Вообрази, Элизабет курит!
– Да, ей не хватает чего-то этакого, что есть в табаке, но сигары для нее слишком крепки. Александр заказывает ей сигареты у Джексона в Лондоне. Знаешь, ей тяжело живется. У нее нет никого, кроме Долли.
– Она славная, мама?
– Очень, и такая умненькая! Долли, конечно, не Нелл, – скорее, как дочери Дьюи. Сообразительная, живая, миловидная, она наверняка получит изрядное образование – для девушки ее круга. И выйдет за достойного юношу – разумеется, с одобрения Александра, – и, может быть, подарит ему долгожданных наследников.
Возвращение Ли после стольких лет разлуки до глубины души потрясло Элизабет, которая уже и не мечтала когда-нибудь увидеться с ним вновь. Да, она сразу заметила, что муж явился домой в непривычно благодушном настроении, но приписала это удачной поездке и какой-нибудь новой затее, порожденной его плодовитым воображением. Элизабет даже хотела было полюбопытствовать, что еще он задумал, но не решилась. Александр сразу удалился в ванную смывать дорожную пыль, потом улегся вздремнуть, а когда проснулся, пора было переодеваться к ужину. Тем временем Элизабет накормила Долли ужином, выкупала ее, помогла надеть ночную рубашку и прочла сказку на ночь. Долли обожала сказки и обещала со временем стать страстной читательницей.
Девочка была милой и послушной, в самый раз для Элизабет – не вундеркиндом вроде Нелл, не умственно отсталой, как Анна. Ее волосы действительно потемнели, стали светло-русыми, но все так же вились крупными локонами, а в огромных глазах аквамаринового оттенка отражалась безмятежная душа. Ямочки на щечках обозначались при каждой улыбке, а улыбалась Долли непрестанно. Элизабет подарила ей котенка – в порядке опыта, чтобы посмотреть, как малышка будет обращаться со своим питомцем. Кастрированного котенка-мальчика, названного, однако, именем Сюзи, Долли полюбила и вскоре получила еще один подарок – кобелька Банти, тоже кастрированного, вислоухого и ласкового. Каждый вечер оба питомца укладывались вместе с Долли в постель, бок о бок с хозяйкой – к недовольству Нелл, которая настойчиво твердила о глистах, блохах и клещах. На это Элизабет возражала, что животных регулярно купают, что беспокоиться раньше времени не следует и что когда у Нелл будут свои дети, в стерильной обстановке она их вряд ли удержит.
Занимаясь воспитанием Долли, Элизабет немного оттаяла; она просто не могла оставаться сдержанной и отчужденной при виде перипетий детской жизни – от ушибов и порезов до смерти любимой канарейки. Иной раз приходилось смеяться, другой – скрывать слезы. Долли была поистине сокровищем для матери.
Она совсем не помнила Анну, бабушку называла мамой, Александра, смущенно, – папой, хотя Элизабет подозревала, что где-то в отдаленном уголке памяти девочки гнездятся воспоминания о первых годах жизни, проведенных с Анной. Долли выдавала себя, изредка узнавая Пиони, с которой встречалась крайне редко.
