– Не хочется взваливать на тебя эту ношу, – признался Александр, – но ты же знаешь, как мама относится ко мне. Если о близкой смерти Анны она услышит от меня, то замкнется в себе и не сможет выплакаться. А с тобой она даст волю своему горю, и ей станет легче.
– Понимаю, папа, – вздохнула Нелл. – Я справлюсь.
И она сдержала слово: расплакалась сама, дав Элизабет шанс крепко обнять ее, безутешно разрыдаться, излить страшное, непоправимое и безнадежное горе. Больше всего Нелл боялась, что Элизабет захочет в последний раз увидеться с Анной, но она промолчала. Казалось, выплакавшись, она уже простилась с младшей дочерью.
До поезда Нелл провожал Ли: Александр следил за проведением взрывных работ, отменить которые было никак нельзя, а Элизабет в широкополой шляпе удалилась в парк к розам, чудом пережившим жару.
Нелл не была близко знакома с Ли, внешне он чем-то напоминал ей симпатичную рептилию. Если бы она знала, как Элизабет привыкла мысленно называть его, она сочла бы сравнение метким. Даже в рабочей одежде Ли оставался джентльменом до кончиков ногтей, англичанином с рафинированным акцентом, но под внешним лоском кипели опасные, бурные и притягательные страсти. Таких мужчин Нелл не понимала и недолюбливала. Неприязнь мешала ей разглядеть в Ли мягкость, благородство и преданность.
– Опять впряжешься в больничную лямку? – спросил он, усаживаясь в вагон подъемника.
– Да.
– Тебе нравится?
– Нравится.
– А я – нет.
– Верно.
– Почему?
– Ты когда-то осадил меня. Помнишь Отто фон Бисмарка?
– Боже мой! Тебе же было всего шесть лет. Но я вижу, ты до сих пор обижена. Очень жаль.
До станции они добрались молча, Ли внес вещи Нелл в отдельное купе.
– Вопиющее сибаритство, – оглядевшись, заметила Нелл. – Я к нему так и не привыкла.
– Со временем от него придется отказаться. Не вини Александра за то, что он гордится плодами своих трудов.
– Со временем? Что ты имеешь в виду?
– Видишь ли, со временем из-за налогов такое вопиющее сибаритство станет непозволительной роскошью. Хотя вагоны первого и второго классов будут всегда.
– Мой отец любит тебя как родного, – резко объявила Нелл и села.
– И я его люблю.
– А я его разочаровала, занявшись медициной.
– Да, разочаровала. Но не потому, что хотела отомстить, – это ранило бы его еще сильнее.
– Мне следовало бы полюбить тебя. А я почему-то не могу.
Ли поднес к губам ее руку и поцеловал.
– Надеюсь, ты никогда не поймешь почему. Всего хорошего, Нелл.
И он ушел. Нелл услышала, как прогудел поезд, как гудок заглушила какофония лязга, скрипа и хрипа, предвещающая отправление. Нелл хмурилась. О чем это он говорил? Порывшись в дорожном саквояже, она достала учебник фармакологии и уже через несколько минут забыла и о Ли, и о сибаритской роскоши отцовского вагона. Приближался третий год учебы, а вместе с ним и экзамены, на которых проваливалась половина студентов. Но Нелл Кинросс не собиралась сдаваться, даже если ради этого придется пожертвовать личной жизнью. К черту парней – на них нет времени!
В том году лето продолжалось необычно долго и уступило место осени только 15 апреля 1898 года.
14 апреля во время приступа эпилепсии умерла Анна. Ей был двадцать один год. Тело доставили в Кинросс и похоронили на вершине горы; на панихиде присутствовали только Александр, Нелл, Ли, Руби и преподобный мистер Питер Уилкинс. Александр сам выбрал место для могилы недалеко от своей картинной галереи, под гигантскими эвкалиптами с белоснежными стволами, напоминающими колоннаду. Элизабет не провожала дочь в последний путь – она присматривала за Долли, которая резвилась у бассейна по другую сторону дома. Дверь дома, выходящую к могиле, Нелл предложила навсегда заколотить.
Позднее, когда Ли, Руби и мистер Уилкинс уехали, а Нелл с отцом расположились в библиотеке, Элизабет добрела до холмика сладковато пахнущей, еще влажной земли и украсила его всеми розами, какие только сохранились в саду.
– Покойся с миром, невинная моя девочка, – прошептала она и скрылась в буше.
Небо на севере заволокли косматые зловеще-синие грозовые тучи, края которых курчавились над разбегающимися белыми облаками, словно морские волны; последнее дыхание лета обещало буйство стихий. Но Элизабет ничего не замечала, углубившись в буш, откуда в преддверии бури разбежались все обитатели. Она ни о чем не думала осознанно, в голове у нее теснились тысячи, миллионы воспоминаний об Анне, заслоняя собой небо, буш, день.
Гроза приближалась, все вокруг залил призрачный грязно-желтый свет, в воздухе сладко и удушливо запахло озоном. Без предупреждения сверкнула молния, по небу раскатился гром. Элизабет ничего не видела. В себя она пришла, когда промокла под ливнем до нитки, и то лишь потому, что тропа свернула к ручью, побежала по его грязному берегу – такому скользкому, что Элизабет не удержалась на ногах. «Так мне и надо, – равнодушно думала она, стоя на четвереньках и ослепнув от дождя. – Так и надо. Так и должно быть».
– Слава богу, погода переменилась, – сказала Нелл Александру, в эркерное окно библиотеки наблюдая, как начинается гроза.
Он вздрогнул:
