Когда Барни обнаружил, что Карен спускалась вниз и рассматривала его работу, он сначала пришел в ярость. Понять это было нетрудно. Она набросила холстину обратно не так, как обычно делал он, накрывая свои скульптуры, – заметив такое, он тут же смекнул, что она побывала здесь. Но потом он обрадовался. Ее мнение было ему безразлично, однако, догадавшись, что она все видела, он пришел в восторг. Ему было тяжко работать последнее время, сознавая, что ни одна живая душа не видит плоды его трудов (и вовсе не потому, что она никогда не делилась своим мнением о его работах), а тот факт, что кто-то знает об их существовании, делал их реальными, – или не так? Если считаешь их реальными, значит, они существуют! Последнее время Карен казалась ему – ну да – какой-то не такой. Напуганной. Но не из-за фигурок, решил он. Они выглядели довольно безобидными. Барни пытался объяснить ей, что это своего рода комедия ошибок и он воссоздал ее под впечатлением от одного французского фильма, который видел когда-то давно: герои того фильма, смешные такие, смастерили машину, чтобы делать какую-то штуковину, но вместо этого машина делала совсем другую штуковину – какую точно, он не помнил, впрочем, это не важно, – и они не знали, как выключить машину, а она знай себе выплевывала свои штуковины, пока не заплевала ими всю чертову комнату. Так вот, это напомнило ему один скетч, который он видел в исполнении ребят из соседнего молодежного клуба: в той пьеске один дядька решил самостоятельно принять роды у своей жены – и когда, наконец, на свет божий появился пятый по счету близнец, он кинулся срочно звонить врачу, чтобы тот посоветовал ему, как остановить это безобразие. И тогда, под впечатлением от увиденного, Барни вспомнил сказку про девочку с волшебным горшочком, который она все никак не могла остановить, а он меж тем вываливал кашу и вываливал, заполоняя ею улицу за улицей и грозя завалить всю деревню. Это, пошутил Барни, своего рода символический протест против демографического взрыва, воплощенного в образе взбесившейся плодовитой Матери-Земли.
Но Карен не нашла в этом ничего забавного, и Барни решил, что она не оценила шутку постольку, поскольку сама находилась в не менее интересном положении. Это, настаивал он, по-настоящему оригинальная идея. Вот только младенцы вышли какие-то не такие. Впрочем, ему удалось вылепить их так, чтобы они выглядели как настоящие: он просмотрел кучу книг по медицине и сумел изобразить уродства вполне достоверно. Однако младенцы все равно получились слишком уж человечными и милыми. Помимо всего прочего, ему хотелось показать несовершенство тварей, созданных Богом страждущим.
Но ей не хотелось это обсуждать.
Почему же ей было невдомек, что, создавая все эти формы, он добрался до самых потаенных глубин своего бессознательного и извлек оттуда воспоминания об иных местах и временах, которые никак нельзя было отнести к прошлому, поскольку они существовали в его сознании в самое что ни на есть настоящее время? И если ему удалось разглядеть эти согбенные, скрюченные, корчащиеся фигуры – получеловеческие, полузвериные, – значит, они существуют? Однако Карен не желала принимать его воображение за реальность. Она не могла допустить, что он случайно натолкнулся на нечто весьма значительное. Она была всецело поглощена своим собственным состоянием – одержима тайной теплящейся внутри нее жизни, и ее заботило лишь то, что происходило в настоящее время в ее чреве.
То было своего рода безрассудство, заставляющее людей бояться смерти, – уверенность, что на следующей неделе, завтра или через минуту должно что-то случиться и они это упустят. Барни пытался убедить ее, что завтра не существует ни для кого, так зачем смотреть в будущее и бояться смерти? Странно было то, что Карен не воспринимала никакие доводы, словно находившееся в ее утробе существо было настолько важным для нее, что за него стоило цепляться всеми силами и бороться со всем миром. Столь ценный товар, говорил ей он, производили миллионы неквалифицированных рабочих по всему миру (неходовой товар, разрастающийся до размеров целых народов, голодающих и умирающих на берегах Ганга, скитающихся по джунглям Африки с засиженными мухами глазами, и это потомство рождалось уродливым душой и телом). Не сомневайся, говорил ей Барни, его уродцы – всего лишь воплощение извращенной сути, сокрытой под личиной совершенных тел, но он видел, что она понимает его с трудом. Беременность ослепила ее настолько, что она не видела ничего дальше жалкого кусочка плоти в своем чреве.
Теперь ему казалось, что, когда младенец кричит в утробе, он борется со смертью. Так, может, рождение – это начало умирания? Может, все эти фертильные часы предназначены только для того, чтобы провести их через лабиринт времени к смерти? Человек – это радиоактивный изотоп с нестабильным периодом полураспада, мало-помалу разлагающийся с каждым мгновением, с каждым днем.
