Они вышли в сад и пробрались мимо тех гостей, что согласны были мириться с серым небом и дождливой перспективой. В их число входил жених по имени Тони и компания его приятелей.
— Привет, Эмма, — сказал Тони. — Хорошо выглядишь.
— Спасибо.
— Марк сегодня не с тобой?
— Сегодня нет. У него дела.
Тони поцеловал жену, и женщины продолжили путь. Эмма услышала, как один из друзей спросил:
— Кто такой Марк?
И Тони ответил:
— Ее муж.
Тогда друг покачал головой и мечтательно произнес:
— Счастливчик.
Почти сразу за садом начиналось водохранилище Эдгбастон, выйдя через калитку, они по тропинке спустились к самой воде и сели. Земля была сырой, но им было все равно.
— Эмми, — начала Хелен, — скажи мне, что происходит?
Эмма некоторое время поплакала на плече у подруги, а затем приступила к рассказу.
— Хелен, что мне делать? — спросила она, после того как все рассказала. — Что я могу сделать?
— Ну а что тебе хочется сделать?
— Не знаю. Я больше не могу находиться рядом с ним. Я больше не могу находиться в этом доме.
— Тебе есть куда пойти?
— Нет. Не знаю. К родителям, наверное.
— Возможно, тебе так и следует поступить, хотя бы на время. Возьми отпуск. Ты можешь себе его позволить? У тебя сейчас много дел?
Эмма подняла голову и начала вытирать глаза.
— Не очень. Вернее, всего одно дело, которое требует больших усилий.
— Что за дело?
Эмма рассказала историю Робина и объяснила, при каких обстоятельствах ей посоветовали, чтобы он признал себя виновным.
— Почему бы тебе так и не поступить? Ты уверена, что он не виноват?
— Да, я была более-менее уверена.
— Но послушай, ему самому было бы гораздо проще, если бы он признал себя виновным, разве нет? Ведь тогда приговор будет менее суровым? К тому же мальчику тогда не придется давать показания в суде, правильно? Ты наверняка сможешь его убедить. Я бы так и поступила.
— Может быть.
— И в этом случае ты сможешь вырваться в небольшой отпуск?
— Наверное. Где-нибудь на недельку.
— Тогда так и сделай, Эмма, ради бога. Хоть раз в жизни подумай о себе. Когда ты в последний раз думала о себе?
Эмма нашла в себе силы выдавить легкую благодарную улыбку и посмотрела на облака, отражавшиеся в водохранилище, по которому поднявшийся ветер гнал небольшие волны. Она уже подбирала слова, которыми сообщит Робину эту новость.
Кажется, весь мир ополчился против меня, думал Робин, сидя на скамейке в парке и глядя, как уходит Тед.
У меня в голове столько теорий, столько литературных теорий, но я, хоть убей, не могу перенести их на бумагу. У меня в голове столько рассказов, и все эти рассказы я каким-то чудом умудрился перенести на бумагу, но их никто и никогда не прочтет. Вечерами я брожу от дома к дому, распространяя листовки с призывом к одностороннему разоружению и миру во всем мире, а так называемый лидер так называемого свободного мира однажды утром просыпается и решает убить несколько сотен ливийцев только потому, что он отчасти потерял лицо. Единственный человек, кого я способен любить во всем этом городе, единственная личность, которую я уважаю, настолько озлоблена и рассержена тем, как люди обращаются с ней, что при малейшем неловком моем слове повернулась ко мне спиной. Я рассчитываю спокойно отдохнуть в Озерном крае, а застреваю в Ковентри, разыгрывая роль гостеприимного хозяина перед одним идиотом, который уверяет, что был моим другом по Кембриджу.
Не могу сказать, будто я испытываю неприязнь к Теду. Он внушает мне безразличие, которое, честно говоря, производит довольно бодрящее действие. Пять минут без его общества — и я почти забыл, как он выглядит. Некоторые лица блекнут, как только их обладатели выходят из комнаты. Некоторые лица не блекнут никогда. Никогда-никогда. По крайней мере, я считаю, что они не поблекнут никогда, но мне ведь только двадцать шесть лет. Возможно, когда мне исполнится сорок шесть, я забуду, совсем забуду, как она выглядит. Возможно, мы с Кейт пройдем мимо друг друга на улице в том или ином месте, в Бредфорде или где-нибудь еще, и даже не узнаем друг друга. Но я сомневаюсь. Я не в силах вообразить, чтобы такое случилось. Начнем с того, что я не рассчитываю дожить до сорока шести.
Точнее, я надеюсь, что, если я доживу до сорока шести, я оставлю далеко позади все эти вещи, все эти идеи, если угодно, все эти надежды, которые теперь таскаю на шее, словно мешок картошки; а если мне это не удастся, тогда я, наверное, во что-нибудь их превращу, тогда мне сполна воздастся за все мое ожидание, и я все-таки стану знаменитым писателем или чем-нибудь в этом роде, и тогда однажды поздно вечером мне в лицо будут светить яркие софиты в какой-нибудь студии и какой-нибудь телеведущий какого-нибудь ночного ток-шоу мне улыбнется и скажет:
