— Прекрати. — Вместо того чтобы вспылить, как она бы сделала, если бы это было не более чем игрой в поддразнивание брата и сестры, ее голос звучит мягко. Она качает головой, и легкая улыбка изгибает ее соблазнительные, блестящие губы.
— Тебе не нужно так сильно стараться.
Вот что она думает. Моя выносливость и так на исходе. Если я не буду стараться изо всех сил, меня убьют.
Эта мысль порождает новую тактику.
— Ты хочешь, чтобы я умер? Ты это хочешь сказать?
Ее голова откидывается назад, как я и предполагал.
— Это последнее, чего я хочу.
— Тогда тебе лучше держаться от меня подальше, потому что именно это и произойдет, если кто-нибудь хотя бы заподозрит, во что ты играешь. Тебя бы в этом не обвинили — ты понимаешь это, верно? Это моя задница оказалась бы в опасности. Мои яйца, которые твой отец отрезал бы. Это то, чего ты хочешь?
Когда она хмурит брови, кажется, что я свободен. Реальность наконец-то проникла в ее мозг. Возможно, я выберусь отсюда живым.
Так я думаю, пока она не касается рукой моей груди, задевая бешено колотящееся сердце. Такая чертовски нежная, милая и заботливая. Опасная, потому что от ее прикосновений у меня перехватывает дыхание.
— Я понимаю. Ты хочешь этого так же сильно, как и я, но боишься.
Она, блядь, серьезно?
От удивления у меня почти перехватывает дыхание. Она что, решила упустить суть?
— Скарлет, это не…
— Я понимаю. — Теперь в ее улыбке появилось озорство. — Это будет нашим секретом. Я никогда не прощу себе, если втяну тебя в неприятности, и знаю, что ты тоже не хочешь, чтобы у меня они были. Ты же понимаешь, что я окажусь в таком же дерьме, как и ты, если отец узнает.
Почему-то мне кажется, что на меня обрушилась бы львиная доля гнева Ксандера, за которым последовал бы гнев Квинтона.
— Я в этом не уверен.
— Не волнуйся. — Она легко смеется, звук такой, словно к ней приходит полное понимание после блуждания в темноте. — Я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось; так же, как я знаю, что ты никогда не позволишь, чтобы что-нибудь случилось со мной.
— Ты перегибаешь палку, — мне удается выдавить из себя.
Почему она должна быть такой красивой? Доверчивой, приводящей в бешенство, сладкой и свежей, как спелый, сочный персик, умоляющий меня впиться в него зубами. Тем более, когда она покачивается, наклоняясь ближе, прижимаясь грудью к моей груди.
