— Не знаю, в чем дело, но на грабеж не похоже. Кое-какие вещи не на своих местах. Злоумышленник что-то искал.
— Он взял что-нибудь? — спросил Ювеналий.
— Кажется, мои трусики, — ответила Линн. — Маньяк какой-то…
У Августа было предчувствие, что он застанет обоих. Но когда он, тихо открыв дверь, вошел в квартиру и заглянул из холла в гостиную, он увидел только Линн, сидевшую на полу к нему спиной, с разбросанными вокруг нее газетами.
«Прекрасно!» — подумал он и, откинув полу своего поплинового пиджака, снял с ремня револьвер «смит-и-вессон». Когда он выстрелит в нее, она упадет на газеты, и так будет еще лучше.
На кофейном столике лежали ножницы, статьи с фотографиями, которые она вырезала из газет.
Август вскинул револьвер и прицелился ей в голову. Он хотел было сказать ей что-нибудь, хотел, чтобы она увидела его, но передумал, опасаясь, что она закричит и попытается убежать, и тогда газеты на полу не принесут никакой пользы. Он видел ее загорелые голые колени и ляжки.
На ней было короткое летнее платье без рукавов или что-то вроде этого.
Подол задрался, потому как она сидела скрестив ноги.
— Послушай, что тут пишут, — сказала она, и Август вздрогнул. — «На первый взгляд кажется, будто они — брат и сестра, их сходство поразительно…» Ты знал, что мы похожи?
Август замер.
— Слушай дальше, — сказала она. — «Но любые мысли о родстве отметаются сразу же, как только вы видите, как они общаются — они понимают друг друга с полуслова, обмениваются долгими взглядами».
— Вот уж не думал, что это кто-то замечает, — отозвался с кухни Ювеналий.
Август бросил взгляд в сторону кухни, затем перевел его на Линн. Он отметил, что осколки стекла убрали.
— Горчицу захватить?
— Как хочешь, — ответила Линн.
— Салат-латук не очень хороший.
— Зато горчица что надо! — засмеялась она.
Ну и ну! Бабенка расселась на своей сраценции, ляжки оголила, а он перед ней на цирлах… Обслуживает, стало быть, по всем статьям. А она, похоже, вертит им как хочет. Ох уж эти бабы! Подол задерут, а мужики и рады стараться…
Ювеналий вышел в гостиную с подносом с сандвичами и миской с картофельными чипсами и замер.
— Что вам здесь нужно? — обратился он к Августу. — Для чего вам понадобилось нарушать наш покой, даже если вы шутите?
— Я не шучу, — процедил Август.
— О боже! — воскликнула Линн, оглянувшись.
— Не двигаться! — заорал он, увидя, что она поднимается.
Но было поздно. Она уже стояла, прижав руки к бокам. Ювеналий поставил поднос и миску на стол.
— Стоять! — гаркнул Август, прицелившись в него.
Ювеналий, не глядя на Августа, подошел к Линн, что-то ей сказал, положив ей руку на плечо.
— Послушайте, Август… — произнес Ювеналий.
— Мне ничего объяснять не надо! — усмехнулся Август. — Я вижу, что происходит, я вижу, что она делает с вами.
— Понятно! — кивнул Ювеналий. — Скажите, что вы задумали?
Этот вопрос Августа не застал врасплох. У него наготове была парочка ответов, в том числе такой: «Оградить вашу жизнь от порока». Но сейчас он сказал с расстановкой:
— Я собираюсь убрать ее с дороги раз и навсегда.
— С дороги? — воскликнула Линн. — С чьей дороги?
— С его дороги, — ответил Август.
— Но разве я стою у него на пути? Он волен делать все, что ему заблагорассудится.
— Август, мне кажется, у вас сложилось неправильное представление о том, что происходит, — сказал Ювеналий. — Мы не сделали ничего предосудительного. Или я чего-то не понимаю?
— А по совести ли вы поступаете? Сомневаюсь в этом. А иначе как можно так долго предаваться греху!
— Мы ведь о моей совести говорим, да?
— Не о ее же, — ухмыльнулся Август. — У нее нет совести, она просто бессовестная…
— Если мы говорим о моей совести, тогда позвольте мне заверить вас, что с моей совестью все в порядке — она не пытается ни укорить меня, ни пристыдить…
— Именно так в жизни и происходит, — заметил Август. — Когда начинаешь жить не по совести, она устраняется, поскольку нарушаются всяческие моральные принципы. Бывает и по-другому: порядочная, чистая совесть мало-помалу превращается в беспомощную и никудышную.
— Почему вы полагаете, что у меня нет совести? — вмешалась Линн.
— У тебя ее нет, — отрезал Август. — Ты… пустышка, в тебе не осталось ни искры духовной жизни.
— Вам ли об этом говорить? — покачала головой Линн.
— Можешь возмущаться сколько угодно, это тебе не поможет. — Он вскинул револьвер. — Пришла пора подытожить свою жизнь. Давай, подводи итоги… И поторопись!
Линн впала в прострацию — глаз фиксировал происходящее, но рассудок в этом не участвовал.
— Ювеналий, скажи ему, что мы не делаем… ничего дурного. Господи… — произнесла она хриплым голосом.
— Вы, Август, рассуждаете о принципах морали с револьвером в руке, — сказал Ювеналий. — С точки зрения нравственных устоев это нормально?
— Вполне, — кивнул Август. — Мы поговорим об этом позже. Я отвезу вас в Олмонт на несколько дней для раздумья в уединении, так сказать. Там вы сможете поговорить с отцом Нестором, со мной… Можете вообще не разговаривать, если почувствуете, что молчание и размышление вам больше по душе. Дам вам почитать свои статьи…
— Почему бы нам не поговорить прямо сейчас?
