— Я поеду одна, — уверенно говорю я, поскольку много раз прокручивала этот ответ в голове. Кто-то обязательно спросит — даже если это будет всего лишь управляющий виноградниками, Давид.
— Одна? — Антонио выпрямляется в кресле, впиваясь руками в обивку узких подлокотников. — Ты ездила куда-нибудь одна? Ты ходила на рынок без сопровождения?
«Нет, не ходила». Он по-прежнему невыносимый.
— Обычно я путешествую с Изабель. Но она переезжает, чтобы жить поближе к семье мужа. У них маленькая дочь, и им кажется, что растить её за городом было бы лучшим решением.
— Мне плевать на Изабель, — рявкает он. — По её виду не скажешь, что она себя-то сможет защитить, что уж до тебя. Я говорю об обученных мужчинах. Об охране.
Не знаю, что на это ответить.
«Нужно было помалкивать и позволить ему узнать об этом вместе со всеми остальными, когда ты благополучно покинешь страну».
Не знаю, что натолкнуло меня на мысль, что смогу манипулировать им, словно шпион под прикрытием Португальской Службы Безопасности и Разведки. Это было огромной ошибкой.
— Я лечу прямым рейсом, и в аэропорту меня встретит друг тети, — говорю я Антонио. — Я не планировала брать с собой охрану. Никто меня там не знает, поэтому я подумала, что будет вполне безопасно. Но ты верно заметил. Я пересмотрю свои планы.
Надеюсь, этого хватит, чтобы утихомирить его.
— Удивительно, что тебя не волнует, что скажут люди о женщине, путешествующей в одиночку, учитывая, что ты так боялась закрыть эту чертову дверь в собственном доме.
Он проверяет меня. «Держись».
Я смотрю прямо ему в глаза.
— Насколько мне известно, канадцев не сильно беспокоят женщины без сопровождения, как нас в Порту.
Его ноздри раздуваются, и Антонио рычит, как злая собака, когда поднимается на ноги.
— По-видимому, ты прекрасно справляешься.
Я тоже поднимаюсь, задаваясь вопросом, зачем он вообще приходил, но радуюсь, что почти избавилась от него.
Когда мы пересекаем комнату, Антонио останавливается и поднимает нашу с мамой фотографию со стола отца.
Пока он рассматривает её, я начинаю злиться. Не вырвать фотографию у него из рук стоит огромных усилий. Мне не хочется, чтобы маму ещё больше замарала ДНК Хантсмэнов.
— Сколько тебе на этом фото? — произносит Антонио тихим шёпотом почти благоговейно, и я немного расслабляюсь.
— Пять.
— Ты танцевала?
Я качаю головой, успокоенная чем-то в его голосе.
— Нет. Белый леотард и фиолетовая пачка были моим любимым нарядом. На нём были крошечные сверкающие бисеринки. Я надевала его так часто, как позволяла мама.
Почему я поделилась с ним этим важным воспоминанием? Почему?
Он сжимает моё запястье в жесте, который кажется интимным и ошеломляющим, странно успокаивающим и совершенно не свойственным ему. Это длится недолго, и я не успеваю вырвать руку, прежде чем всё заканчивается.
Антонио ставит фотографию обратно на место позади маленького сердца и поворачивается к двери, не удостоив меня взглядом.
Нас окутывает вязкая и тяжёлая тишина, когда происходит ощутимое изменение в его поведении, прежде чем мы достигаем двери. Словно внезапная перемена ветра перед штормом, когда животные бросаются в укрытие. И это не невинный ливень, а жестокий шторм с сильными ветрами и градом размером с грейпфрут, уничтожающим всё на своём пути.
Он грядёт. Я чувствую это. Но уже поздно искать укрытие.
Перед дверью Антонио внезапно останавливается и протягивает мне визитку.
— Ты можешь звонить мне по этому номеру днём и ночью, если тебе что-нибудь понадобится.
Он наклоняется, пока говорит, и его полные мягкие губы задевают моё ухо.
Я отступаю назад, но Антонио хватает меня за руку, дергая на себя, и разворачивается — я оказываюсь зажатой между его телом и стеной. На долю секунды я чувствую себя Маргаридой, и, к моему ужасу, тело реагирует так, как, мне казалось, реагировало её.
— Я не хочу, чтобы меня подслушивали, — хрипло произносит он. — Именно ты настойчиво не хотела закрывать дверь. ― Антонио засовывает визитку мне за пояс, и его пальцы слишком долго задерживаются на моей голой коже. — Позвони, если тебе что-нибудь понадобится. Это включает защиту от дяди и кузена Томаса.
Зрение затуманивается, кровь отливает от лица. Если он сказал что-то ещё, я не слышала этого из-за страха, сковывающего грудь.
С какой стати ему говорить так о своём дяде и Томасе? Что он знает?
— Я не знаю, о чём ты.
Мой голос дрожит. Он точно это заметил.
Антонио смотрит на меня, ощущая весь мой дискомфорт.
Меня беспокоит, что он увидит что-то на моём лице и станет допытываться, поэтому я опускаю взгляд и изучаю орнамент на его рубашке, чтобы успокоить себя.
