Есть такие границы, которые человек однажды преступает. Мой подзащитный знал это. Демос отказал в милосердии нашему учителю и Полемиду. А теперь сама судьба назначила нового судью, и этим судьёю оказался я сам. И кто, если не я, новый и милосердный судья, отсрочит исполнение смертного приговора? Кто даст преступнику прощение его греха, когда он сам бросил себе чёрную гальку? Вероятно, небеса сделали меня своим заместителем и через меня решили простить всех. Даже меня самого.
Я повернулся к Николаю.
— Твой отец сказал, что примирился с тем, что его казнят.
— Да, господин.
— Можешь переубедить его?
Мальчик схватил меня за руки.
— А как же ты, господин?
Он боялся, что информаторы, узнав о моей роли во всей этой истории, подвергнут мою жизнь опасности.
— Кому нужно заплатить за молчание — тому уже заплатили.
Привратник всё слышал. Теперь он кивком выразил своё согласие.
Я высвободил руки. Парень кинулся к отцу. Куда мне идти — к Полемиду, чтобы попрощаться, или вслед за Симмием, в камеру учителя? Я посмотрел на привратника. Он уже отправил своего помощника связаться с конниками из сопровождения. Те ждали, без сомнения, на соседней тёмной улице. Сейчас им сообщат о некотором изменении планов. Я спросил привратника, не причинит ли это ему неудобства.
— Лошади есть лошади, — ответил он. — А кто на них сидит — это меня не касается.
Однако он заволновался — как любой, кто видит явное нарушение закона.
— Тебе лучше уйти.
И, проведя меня через двор, он вывел меня на улицу.
<p><emphasis><strong>Глава LIII</strong></emphasis></p><p><emphasis><strong>ЦВЕТЕНИЕ КАМЕННОГО ДУБА</strong></emphasis></p>На следующий день тело нашего учителя отдали нам, его ученикам. Мы погребли его в склепе его предков в Алопеке. Не могу сказать, что в тот день я потерял всякий интерес к политике. Любой разумный человек давно утратил надежду на то, что демос способен управлять собой. В течение месяца я покинул город и вместе с женой и дочерьми поселился в поместье на холме, где растут каменные дубы. Здесь я и остался.
В течение тридцати девяти лет, что минули со дня моего двадцатилетия, я отдавал всего себя и свои средства нашему государству. Юность и зрелость я посвятил ему. Своё здоровье я утратил, служа делу Афин. Троих сыновей я пожертвовал родине, а ещё двоих она украла во время гражданских беспорядков. Чума и нужда забрали двух жён, отняв у них непрожитые годы.
