— Ты осуждаешь меня, кузен, ты настаиваешь на том, что я должен мечтать не только о собственной славе, но и о возвышении нашей нации. Но ведь ничего нет лучше известности и славы! Это самые лучшие, самые безгрешные и самые возвышенные чаяния души, ибо они заключают в себе желание бессмертия, преодоления всех присущих человеческому естеству пределов. И ещё ты осуждаешь меня, Эвро, за то, что я расточаю своё время на ярких людей, великолепных лошадей и прекрасных собак, что я не трачу его на простолюдинов, которые составляют основу нашей нации. Но я наблюдал этих людей, и простых, и среднего достатка, в присутствии самых обычных лошадей и самых заурядных собак. Они толпятся вокруг великих с тем же постоянством, с каким пчёлы летят на мёд. А почему? Разве не потому, что они чувствуют благородство выдающихся личностей? Разве при созерцании чемпиона обычный человек не чувствует, как в его груди зарождается жажда обладать теми же качествами? Фриник предупреждал:
Но он тоже ошибался. Демократия и должна быть империей. Свобода возбуждает в человеке аппетит, которому должна быть дана цель, соизмеримая с его силой.
Настал черёд Эвро барабанить пальцами по столу.
— И кто же, кузен, зажжёт это пламя?
— Я, — объявил Алкивиад. И засмеялся.
Эвро вторил ему.
— Тогда — вот путь, по которому тебе следует идти, кузен. — Эвриптолем наклонился вперёд, казалось воодушевлённый этой идеей. — Если наши соотечественники не пойдут за тобой, не доверяя твоей молодости, обратись в другие суды, в другие Советы. Займись торговлей с другими странами — нашими соперниками и союзниками. Скоро правители иностранных государств узнают о болезни Перикла. Они зададутся вопросом: кто же будет править в Афинах? С кем им придётся иметь дело, чтобы обеспечить процветание своих стран?
Эвриптолем выражал свои мысли быстро и кратко. Какой иностранный правитель, увидев перед собой Алкивиада и услышав его, не сможет понять: вот будущее Афин! Пренебречь этим героем из-за его молодости глупо. Самые проницательные, наблюдая за происходящим, быстро сообразят, что самое мудрое — поскорее заключить с ним союз. Алкивиад мог бы найти поддержку у иностранных дворов. Обеспечив себе преданность иностранцев, он мог бы составить коалицию. Кто, кроме него, в силах осуществить такое? Знатное происхождение откроет перед ним ворота десятка государств, а его честно завоёванная репутация отважного воина — не говоря уж о его занятиях коневодством и участии его коней в скачках — сослужит ему службу повсюду.
— Ты убедил меня, кузен! — воскликнул Алкивиад.
Братья проговорили ещё час, обсуждая правомерность такой линии поведения и возможные последствия. В основе этой политики лежала война. Мир был для неё губителен.
— Что скажешь, Поммо? — наконец повернулся ко мне Алкивиад. — Ты весь вечер молчишь.
Я не знал, что сказать. Он похлопал меня по плечу.
— Политика утомляет нашего друга, Эвро. Он солдат. Скажи же нам, Полемид. Ну, каково мнение солдата?
— Будь самим собой, — вот всё, что я мог ему сказать.
— Да, — засмеялся Алкивиад. — Но которым из троих?
— Иди на войну. Сражайся. Побеждай. Добывай Афинам победы. И пусть твои враги говорят против тебя, если посмеют.
Мы расстались на рассвете. Алкивиад был свеж, словно мирно проспал всю ночь. Он направился к рынку, чтобы найти там друзей и продолжить своё исследование. Меня он поблагодарил за искренность.
— Тебе что-нибудь нужно, Поммо? Деньги? Должности?
— Я бы хотел вернуть моего двоюродного брата, Симона. Если можешь, отпусти его.
— Он сам выбирает свой путь, как ты или я.
Я поблагодарил его за желание помочь. Больше всего сейчас я хотел спать.
У дверей моего дома меня ждал человек. Лет тридцати, темнокожий, оружие упаковано, как у наёмного солдата. Он сидел на камне — завтракал, макая хлеб в вино. Он улыбнулся.
— Ты знаешь, что не даёшь мне заниматься моим делом?
Я спросил, как его зовут.
— Теламон. Я из Аркадии.
Я слышал о нём. Убийца. Из любопытства я пригласил его в дом.
— Если ты собираешься и дальше зарабатывать себе на жизнь, перерезая другим вены, то, по крайней мере, бери за это плату, — упрекнул он меня. — Иначе как бедному человеку соревноваться с тобой?
Я сказал ему, что отказался от своего ремесла и что я раскаиваюсь.
— Благородный жест, — заметил он.
Мне он понравился. Я дал ему хлеба — какой нашёлся, и он взял его, положив в свой мешок вместе с парой луковиц. Через десять дней он отплывал в составе воинской части под командованием Ламаха, чтобы совершить рейд по Пелопоннесу. Если я хочу, он может взять меня с собой.
— Ты работал неловко, как я слышал. Нет надлежащей сноровки. Поедем со мной, я тебя научу.
— Может быть, в другой раз.
Поднявшись, он оставил монету. Моего протеста он не принял.
— Я беру плату и плачу сам.
С порога я смотрел, как он уходит, унося на себе девяносто фунтов снаряжения. Потом вернулся в дом — в свой опустевший дом смерти.
