Приливы войны полностью

Тем же вечером, дома — вероятно, под впечатлением просьбы Полемида забрать его сундучок, — я забрался на чердак в поисках моего. До сего дня моряки помечают свои сундуки памятными датами, вырезают на досочках названия своих кораблей, а рядом с именем корабля прибивают монету той области, где довелось служить. Я отнёс мой сундучок в библиотеку. Когда на следующий день рабочий доставил сундучок Полемида, я не нашёл лучшего места для него, как рядом с моим.

Какие же мы разные, этот убийца и я. Мы оба служили стране, мы участвовали в войне, которая длилась трижды по девять лет. Но кто заметит эту разницу, посмотрев на наше солдатское имущество?

Я открыл сундучок. Сразу повеяло запахами давних кампаний, вспомнились их участники. Всё в прошлом. Я сел, охваченный воспоминаниями, слёзы потекли из моих глаз. Я плакал по тем товарищам, над которыми спустилась вечная ночь, и по этим двум, по философу и убийце, которым скоро предстояло пройти по тому же тёмному пути.

Жена моя, твоя бабушка, в тот момент случайно проходила мимо и, застав своего мужа в таком состоянии, приблизилась и в доброте душевной спросила, в чём дело. Я сказал ей, что принял решение.

Клянусь всеми богами, я приложу все силы к тому, чтобы Полемида оправдали, и приму все меры в пределах закона, чтобы увидеть его свободным.

В Олимпийских играх, последовавших за битвой при Мантинее, — возобновил рассказ Полемид, — колесничие Алкивиада трижды заняли первое место в состязаниях квадриг. Ни Троянская победа, ни появление самого Аполлона в крылатой колеснице не могли бы вызвать большую сенсацию. Дважды сто тысяч зрителей обежали ипподром. Помнишь ту победную оду, которую сочинил Еврипид? «Сын Клиния, воспою тебя...» Как там дальше?

Я пропустил эти скачки. Наш «курятник» слишком поздно прибыл, переправившись из Навпакта. Мы слышали, что Алкивиад появился со своими колесничими на большом пиру в его честь, устроенном городом Византий, чью цитадель он впоследствии — не пройдёт и десяти лет — возьмёт штурмом. Агис, спартанский царь, был там со своими сорока всадниками. Толпа не позволила ему даже взглянуть на возниц Алкивиада. Эфес, Хиос, Лесбос и Самофракия воздвигли в его честь павильоны. Самосцы отправили баржу, на которой девственницы воспевали ему гимны. Баржа села на мель, и туда отправились победители-борцы, в гирляндах и венках, чтобы спасти девушек. Помнится, река была глубиною с ладонь.

Сицилиец Эксинет получил венок в гонках на стадион (двести ярдов). Никто даже мысли не допускал, что он может победить. Толпа смотрела только на Алкивиада. Ну, если не на него, то на его лошадей. Люди дрались за их дерьмо. Это правда. Я сам видел. Не успевала одна из этих чемпионок задрать хвост, как тут же полдюжины бросались и подставляли под хвосты свои шапки, словно лошадиная задница была фонтаном, извергающим куски золота. Они уносили отпечатки копыт, вырезав их из песка и поместив в ящики. Никогда я не видел столько пьяных и сам никогда не был так пьян. Размах публичного блуда был поразительным, однако я в нём не участвовал.

Что касается Алкивиада, к нему было не подступиться и на дальность полёта стрелы. В возрасте тридцати четырёх лет он допрыгнул до небес — чемпион чемпионов, главная знаменитость Греции, Македонии, Фракии, Сицилии и Италии. Это делало его самым известным человеком Ойкумены, за исключением Персии.