Весной мы вернулись в Катану. Место оказалось ещё более мрачным, чем запомнилось мне. Был введён комендантский час. Жалованье задерживали, и выдавали его не монетами, а расписками. В дни выдачи платы разгорались скандалы.
Симон писал о репутации Алкивиада, которая сложилась в Афинах:
Во второй день месяца мунихион армия двинулась на Сиракузы. Лион привёл новую женщину — Беренику. У нас было общее хозяйство, и письма мы тоже получали вместе. Когда я закончил читать вслух послание Симона, Береника попросила отдать письмо ей. «Это для истории Лиона». Мой брат вёл хронику этой войны.
— А почему бы и нет? Я ведь грамотен не хуже любого другого. Кроме того, эта история стоит того, чтобы рассказать о ней, — говорил мой брат. — Публикация непременно принесёт нам кучу денег, прославит автора и внесёт какое-то разнообразие в его жизнь после бесполезно потраченных дней наедине с таким человеком, как ты.
Я сказал, что его снедает честолюбие.
— Послушай меня, Поммо. Помнишь у Гомера:
Или вот это:
А теперь я спрошу тебя, брат. Кем были бы мы с тобой тогда, тысячу лет назад, на том поле боя? Уж всяко не Ахиллами! Мы были бы злополучными ублюдками, павшими под ударом его меча. А наш некролог? Вшивая строчечка, где мы упоминаемся наряду с пятьюдесятью другими безымянными ничтожествами. И всё же это люди, разве ты не понимаешь? Это люди, чью историю необходимо рассказать. Нашу историю! Клянусь богами, мы тоже герои. И разве доброжелательная публика не состоит из таких же, как мы? Они проглотят мою повесть, которую я буду читать в домах и на собраниях нашего города. Я могу даже переложить её на музыку и исполнять, аккомпанируя себе на лире.
Несколько человек слушали его. С ними были и их женщины.
— И кто же, — поинтересовался Похлёбка, — будет Ахиллом твоего Гомера?
— Конечно, Алкивиад! Ведь Илиада, — обратился Лион к своим товарищам, — повествует о гневе Ахилла:
Только представьте себе, друзья. Оклеветанный своим царём и командиром, Ахилл вкладывает меч в ножны и удаляется в свою палатку. Он молит богов: пусть его соотечественники поймут — после всех страданий, которые теперь придётся им переносить, — насколько он, Ахилл, лучше их. Пусть они горько оплачут свой поступок, пусть раскаются в том, что позволили обойтись с героем так подло. Разве положение Алкивиада — не такое же? За исключением того лишь, что современный Ахилл превзошёл оригинального. Он не только отказался сражаться на нашей стороне, лишив нас своих талантов и советов; он посвятил себя делу нашего врага, направив свою изобретательность против нас!
Слушатели Лиона стали смущённо поёживаться.
— Но хуже того, братья. Ибо у этого врага, Спарты, никогда не было недостатка ни в доблести, ни в умении воевать. Единственное, чего ей не хватает, — предвидения и отваги, и это обеспечит современный Ахилл. Алкивиад подвигнет Спарту на такие инициативы, на какие та никогда бы сама не отважилась без его понуканий, и обеспечит её мастерской стратегией, на которую наш враг совершенно не способен.
— Хватит, Лион! — Похлёбка воздел руки к небесам.
— Ах, друзья мои, вы всё же не можете понять ход моих мыслей. Моя эпическая поэма — в отличие от гомеровской — будет популярна не среди героев, которые и так слишком расплодились, а здесь, в грязи, у сыновей смертных, которым приходится выносить на себе все тяготы войны. На вас, чумазых героев моей поэмы, падает вся ответственность за значимость моего творения. Это Алкивиад будет служить нам и нашей истории, а не мы ему. Вот чем современная война отличается от мифологической.
В то лето я писал моему двоюродному брату:
