И четыре дня назад, когда он говорил с Ивановым, вернее – Иванов говорил с ним, – он вдруг представил, как будто его вертолет сломался и падает куда-то вниз – в Россию. Что-то похожее было у одного его знакомого, с которым они несколько раз вместе летали на охоту, стреляли на Алтае каких-то редких местных козлов из Красной книги, тоже ведь идеальный туризм, но однажды тому знакомому не повезло, его вертолет, набитый тушами козлов, не выдержал тяжести и упал в тайгу, и именно ему, тому знакомому, при падении, когда лопасти винта еще крутились, оторвало голову, хоронить пришлось в закрытом гробу, но ладно гроб – на похоронах все со значением переглядывались и нехорошо усмехались, потому что список погибших был совсем неприличный, там и модели из модельного агентства, и гармонист из фольклорного ансамбля, и банщик из управделами президента – и все на виду, вся Москва в курсе. Он тогда старался не думать, что было бы с ним, если бы и он полетел на ту охоту, но теперь она его все-таки догнала, вот сейчас, в собственном кабинете, и он смотрел на Россию, распластанную по противоположной стене, и думал о матерях тех парней, про которых ему сказал Иванов. Они ему всегда будут сниться, и они на самом деле и есть Россия, и он смотрел на нее, смотрел и понимал – вот так она умирает. Страна умирала, а он на нее смотрел.
Щукин сразу почему-то понял, что их привезли расстреливать. Когда высадили на пустом пляже, сняли наручники и велели «отдохнуть», он вспомнил какие-то сцены из непонятного кино, или из книг, или еще откуда-то – может, из сюжетов программы «Время» о том, как косовским сербам албанцы вырезали органы на продажу. Расстреляют, вырежут печень – ну и пускай. Правда когда-нибудь всплывет, люди узнают и отомстят. Партийцы, или отец, или кто-то вообще незнакомый – неважно, но что узнают и отомстят – в этом Юра Щукин не сомневался, потому что из этой веры он сам весь и состоял, больше в нем ничего не было кроме то ли выдуманной, то ли интуитивной, то ли еще какой-то, но в любом случае ничем не доказанной уверенности в том, что народ однажды разберется и все устроит по справедливости, а пока этого не произошло, надо жить, никого не обманывая и не делая подлостей, нести людям правду по мере возможностей и по мере того, насколько ты сам знаешь правду – этого мало, да, но этого и достаточно, потому что у остальных и такой правды нет, у остальных нет ничего.
Юру били на допросах, но били не страшно, не смертным боем, он был готов, что будут забивать до смерти, но по его поводу, наверное, была какая-то особая инструкция, чтобы ни в коем случае не убить и даже не доводить до потери сознания, и еще, скорее всего, в инструкции особо отмечалось, что надо беречь лицо, и по лицу его никогда не били, только в живот и по почкам. Били одни, допрашивали другие, и у этих других задача была одна – добиться признания, что выражение «стрелять по кокардам» придумал он сам, и то воззвание во «Вконтакте» сочинил и разместил тоже он. Но поскольку ни то, ни другое правдой не было, Юра ни в чем не признавался, и его снова били, но снова вполсилы, чтобы не убивать и не портить лицо. Каждый день около десяти часов вечера.
А тут вдруг выдали одежду, надели наручники, посадили в микроавтобус и повезли к морю – дорога знакомая, он сразу понял, что к морю. Привезли на пляж, и зачем еще можно везти арестованных на пляж – расстреливать, конечно, в этом-то Юра не сомневался.
С ним было еще трое, один незнакомый бородатый, про которого Юра почему-то сразу понял, что он мент – то ли выражение лица, то ли поза, черт его знает. Двух других он знал, с ними ему однажды устраивали очную ставку. Один нацист, другой антифа, субкультурщики, он на них всегда свысока смотрел и за людей не считал. Следователь надеялся, что они с Юрой знакомы по прошлой жизни, но нет, даже не виделись никогда раньше.
Бородатый сразу убежал к воде, и вооруженные сопровождающие в штатском почему-то не занервничали, и это было совсем странно; что, их купаться сюда привезли? Минуты шли, становилось все непонятнее, но потом, через час с чем-то, появился еще один в штатском – явно гражданский, но при этом явно главный, вооруженные разговаривали с ним очень почтительно. Молодой, в льняной рубашке и дорогих туфлях, сразу разулся, пощупал ногами воду – холодная! Похлопал в ладоши – давайте, мол, все ко мне. Вооруженные подогнали к нему безоружных, сами встали чуть в стороне.
– Друзья, – весело начал льняной. – Мне от вас ничего особенного не надо. Просто сядьте вот тут на песочек, – начертил ногой полоску, и я вас сниму на видео, – достал из кармана айфон. – Только вот вас, – пожарил глазами по четверым, выбрал бородатого Помазкина, – я попрошу один текстик прочитать вслух. Вы же не против?
Четверо молчали, и тогда те вооруженные бросились подсказывать – сели, быстро, ну!
Помазкин держал в руках бумажку с «текстиком», которую дал ему льняной. Ерунда какая-то – партизаны, кокарды, пуля, праздник, как будто стихотворение.
– Что, прямо подряд читать? – льняной кивнул и нажал на кнопку записи.
