– И уж точно не лучший, – добавляю я дрожащим от напряжения голосом. Четырнадцать дней. За это время мне нужно вернуть свое сердце.
– Надеюсь, ты понимаешь, как много поставлено на карту, – упорствует И’шеннрия. – Стоит тебе ошибиться, и война неизбежна. Если ты будешь поймана, не сомневаюсь, что люди найдут способ обвинить во всем ведьм и объявят войну.
– Думаю, мертвую меня война будет заботить меньше всего.
– Типичная Бессердечная, печешься только о себе, – насмешливо говорит она. – Если не справишься, каждый мужчина, женщина и ребенок в Каваносе будут вовлечены в…
– Понимаю, – обрываю я. – Я осознаю, что люди умрут, ясно? И знаю, как это важно. Но если бы я не пошутила по этому поводу минуту назад, меня бы стошнило.
Она ничего не отвечает, но молчание не затягивается. Все полдня езды от леса Ноктюрны до Ветриса леди заставляет меня запоминать семьи Второй и Первой крови (Химентелл, д’Малвейн, И’шеннрия, д’Голиев, Стилран, Прайзлесс), учит приветствовать их как равных (легким поклоном, но не слишком глубоко, держа за спиной лишь одну руку, а не обе). И подсказывает общие фразы, полезные, когда не знаешь, что сказать, – безвредные и вежливые. Леди интересуется устройством моего пищеварения, но ни одно из моих пояснений ее не воодушевляет: алкоголь и вода усваиваются легко, а вот все остальное выйдет наружу. Когда Бессердечные съедают что-то помимо сырого мяса, пища мгновенно и весьма болезненно переваривается с помощью магии, а затем наши тела выводят лишнее единственным возможным для себя способом – с помощью кровавых слез. В первый раз это случилось со мной почти сразу после обращения; от оленьей плоти меня тошнило, и я попыталась съесть одну из пшеничных лепешек Ноктюрны. Агония была жуткой, но слезы – я коснулась их пальцами и обнаружила кровавые следы – еще хуже.
И’шеннрия заверяет, что большинство приемов «пищи» будут для вида, но на королевском пиру для избранных придется есть публично (и незаметно посещать уборную, когда терпеть станет невозможно). По словам И’шеннрии, пиры – это способ поддерживать лояльность знати. Корми их, и у них не будет ни времени, чтобы организовать восстание, ни желания что-либо делать, пока животы полны сливок и меда. В этом есть извращенный смысл. Даже выбор одежды, по словам леди И’шеннрии, имеет скрытые причины – безвкусный пояс или глубокий вырез, например, помогают отвлечь внимание от лица. Чем больше люди сосредоточены на твоем наряде, тем меньше внимания обращают на твои слова или действия. Чем сильнее впечатление от наряда, тем меньше вопросов тебе задают. Она подмечает, что я при знакомстве не поинтересовалась, действительно ли она леди И’шеннрия, – поскольку бессознательно определила это по ее облику. И она права. До этого момента я и не подозревала, какой властью обладает одежда, и это пугает.
Ветрис разительно отличается от моей простой лесной жизни. Я ела, разговаривала, практиковалась во владении мечом. В Ветрисе мне предстоит все то же самое, но в шелках и с десятками вариаций каждого действия в зависимости от окружения и рангов. Я впитываю всю информацию, какую только возможно, повторяя каждое слово И’шеннрии.
Невозможно. Невозможно выучить все это за четыре дня до Весеннего Приветствия. Но я это сделаю, и сделаю идеально.
Потому что в противном случае свобода ускользнет от меня, как песок сквозь пальцы.
Я так сосредоточена на новых знаниях, что не замечаю восхода до тех пор, пока солнечный луч не проникает в окно кареты, скользя по моему лицу. Я моргаю, привыкая к арбузно-зеленому и нежно-розовому цветам неба. Золотой диск солнца восходит над горизонтом во всей своей сияющей красе.
– …что до принца, наша цель ясна. Девушки на Весеннем Приветствии называются Весенними Невестами, и они… – речь И’шеннрии прерывается. – Ты меня слушаешь?
– П-простите. – Я отвожу глаза. – Просто… я не видела рассвет со дня обращения. – Солнце поднимается на юге, а это направление всегда скрывали густые кроны деревьев леса Ноктюрны. На удивление, И’шеннрия не требует, чтобы я сосредоточилась.
– Давно это было? – спрашивает она.
– Три года назад. – Солнце вновь завораживающе пробивается сквозь облака, и мой голос садится. – Как я могла забыть, насколько это прекрасно?
Воцаряется тишина. Наконец она спрашивает:
– Сколько тебе исполнилось бы в этом году, будь ты все еще человеком?
– Девятнадцать.
– Значит, тебе было шестнадцать, кода это случилось?
Восхищение от рассвета скрывается за набежавшими тучами воспоминаний. Уставившись в пол кареты, я вцепляюсь пальцами в ткань сиденья. Я никому не рассказывала, как все произошло. Эту мрачную тайну знали лишь я и Ноктюрна. Но И’шеннрия поведала мне свою болезненную историю. Самое малое, что я могу сделать, – быть честной в ответ.
– Там были бандиты, – медленно говорю я. – Мама и папа были торговцами. Бедными, но довольными жизнью. Мы все время путешествовали – через Каванос, Авел, даже пустынные горы Гелкириса. Или, по крайней мере, мне так кажется. Когда становишься Бессердечным, человеческие воспоминания покидают тебя…
