Две недели спустя Лаура увидела на улице человека. На груди и спине тот нес два деревянных щита, скрепленных кожаными ремешками. Поверх были наклеены рекламные плакаты, восхваляющие достоинства какого-то сорта мыла.
На следующее утро Лаура Вьяджи вышла на улицы Нью-Йорка, надев на себя пару плакатов с мучившим ее вопросом:
Не знаете ли вы Джованни Кафарелло?
Вероятно, ее принимали за сумасшедшую.
В первые дни она следила за реакцией прохожих. Тут было все: насмешки, удивление, назойливость соблазнителей в аллеях Центрального парка: «Вот он я, Кафарелло! Я тоже вас давно ищу!» Но мрачный взгляд Лауры быстро ставил их на место.
В конце тетради Ванго нашел две склеившиеся страницы. Ему никак не удавалось их разделить. Выйдя из комнаты, он пошел по холодному коридору, припомнив, что в дальнем его конце, под раковиной, видел бритвенное лезвие. На обратном пути он вдруг услышал возле себя голос:
— У тебя кто-то есть?
— Альма?
Девушка сидела на полу.
— Я слышала, что ты там с кем-то разговаривал.
— Что ты здесь делаешь, Альма?
На ней была вязаная шапочка, залепленная снегом.
Ванго вдруг осознал, что, сидя в комнате, читал записи вслух.
— Кто там у тебя? Как ее зовут?
— Да никого там нет.
— Я слышала твой голос. Слушай,
— Не теперь, Альма, я не могу. Давай завтра…
Почему Ванго чудилось, будто в комнате его кто-то ждет? Тетрадь Лауры Вьяджи будто оживала в его руках.
— Завтра, — повторил Ванго. — Договорились?
— Что у тебя там?
Он показал ей ржавое лезвие.
— Ты меня пугаешь, — сказала девушка. — Зачем тебе понадобился Кафарелло?
— Он знал моих родных. Ладно, я пошел к себе.
— Ну, спокойной ночи.
Альма встала и ушла.
Ванго вернулся в комнату и посмотрел в окно: Альма шагала по заснеженной улице.
А девушка думала о том, что хотела рассказать Ванго.
Если бы он нашел для нее минутку, хоть полминутки, Альма поделилась бы с ним внезапным воспоминанием. Она повторила бы ему слова Кафарелло, сказанные в тот день, когда он слишком много выпил:
Я не Джованни Кафарелло.
Она обернулась, чтобы посмотреть на следы в снегу и на окно Ванго в конце улицы.
Ванго снова взялся за тетрадь. Он просунул лезвие между двумя слипшимися страницами и осторожно разъединил их. На бумаге остались пятна ржавчины, но ему все же удалось прочесть:
17 мая 1935 года, восемь часов вечера. Дождь.
Сижу на ступеньках Дворца правосудия. Какой-то тщедушный, лысый, черноглазый человечек подошел и заговорил со мной.
Буквально за минуту он сообщил мне все сведения о Джованни Кафарелло, проживающем в отеле «Неаполь» в номере 35. И исчез.
Остаюсь сидеть под дождем. Вот и конец пути.
Ванго перечитал эти строки. Адвокат даже не потрудился разъединить склеенные майским дождем страницы. Теперь Ванго понял, до чего же скверной была защита. Мистер Донахью, наверное, больше думал о речке, где водится форель, о горах Адирондака[11], куда он собирался на выходные. В мечтах он уже готовил резиновые сапоги, крючки и наживки.
С его стороны это было даже не злым умыслом, а попросту безразличием. Вместо того чтобы прочитать до конца записи в тетради, он, верно, битый час просидел в кабинете, сортируя по цветам скрепки и выводя каллиграфическим почерком надпись «Маленькие конверты» на большом конверте, где они хранились.
Следующие страницы были посвящены слежке. В течение многих дней Лаура ходила за Кафарелло по пятам. Ее удивляло его могучее телосложение: Джузеппина Троизи описала его совсем иначе. Может, на него подействовала перемена климата? Она сама, например, сильно исхудала.
Он гулял по городу, нигде не работал, но денег у него было предостаточно. Лаура не спускала с него глаз, дивясь тому, что видит обыкновенного человека, а не свирепого оборотня. Однажды ночью ей наконец удалось заглянуть в регистрационную книгу отеля «Неаполь», пока сторож храпел у входа. Постоялец номера 35 Джованни Кафарелло действительно родился в Лени на острове Салина в 1885 году.
Она закрыла книгу. Да, это именно он, убийца Бартоломео Вьяджи.
Ванго с болью в сердце прочел последние записи в красной тетради. В них шла речь о семье Лауры. Это были ее детские воспоминания, маловажные и самые обыкновенные — никому другому и в голову бы не пришло запечатлевать их на бумаге.
А Ванго упивался этими незнакомыми ему мелочами. У него не было такого детства. Выведенные чернилами строки помогали Лауре вспоминать.
