— Там живет один старик, которому запрещено покидать остров. В молодости он семь лет провел на каторге. Дни его сочтены.
— Вы его лечите?
— Да. Он коммунист, уроженец Венеции. Синьор Муссолини его не жалует, поэтому и сослал сюда. Уже семь лет, как он на Липари.
— Я никогда не видела коммунистов, — сказала Пина. — Какие они?
Пиппо за стеной не смог сдержать улыбки.
— Его даже коммунистом теперь не назовешь. Он четыре года прожил в Москве и стал совсем другим. Но чтобы досадить властям, делает вид, будто его взгляды никак не изменились.
Доктор вытер рот салфеткой.
— Если он когда-нибудь вернется, ваш Пиппо, то наверняка уже другим человеком. Непохожим на прежнего.
— Я тоже стала другой, — сказала Пина. — К счастью.
Пиппо Троизи навострил уши.
— А вас это не пугает?
— Конечно, пугает. К счастью. — И тут же спросила: — А у вас разве не было страха при первых встречах с ней?
В своих беседах они иногда упоминали женщину, которую Базилио все не мог забыть. Мадемуазель.
— Знаете, я ведь всего лишь несколько раз пожал ей руку.
— Сколько дней прошло с тех пор? — спросила она.
— Я не считал. А вы?
Он знал страсть Пины к цифрам. Она говорила: «Если я не посчитаю сегодняшний день, зачем мне следующий?»
— А вы? — повторил Базилио.
— С тех пор как он ушел, прошло двадцать два месяца, две недели и три дня.
Пиппо, как всегда, ушел в смятении. Он бросился к морю, доплыл до лодки и, забираясь в нее, чуть не перевернулся. Он насквозь промок, но все же начал грести. Небо было усыпано звездами. Он думал о жене.
А в это время Базилио сказал Пине Троизи:
— Вы знаете, в том письме… Письме от нее…
— Да. Напомните мне фразу, которая вам так понравилась.
— «С тех пор как я далеко от дома, во мне что-то изменилось».
— Да, далеко от вас. Я помню.
— В письме был еще один конверт для мальчика, Ванго.
— Ванго — это малыш из Поллары, — сказала она.
— Его уже давно здесь нет. В общем, не знаю, хорошо ли я поступил, но что сделано, то сделано: я распечатал конверт.
— Сегодня?
— Нет, несколько недель назад.
— Этого вы мне не говорили.
Базилио смущенно улыбнулся.
— Письмо написано по-русски.
— Тогда можно считать, что вы его не открывали, — сказала она, желая успокоить доктора.
— Сегодня старик с Липари мне его перевел. Тот самый венецианец. Он говорит по-русски.
Помолчав, Пина спросила:
— И что же там написано?
Он ответил не сразу.
— Она рассказывает Ванго обо всем. На пяти страницах. Я переписал письмо полностью. Вы не представляете…
Базилио поколебался, но все-таки продолжил:
— Вы помните, как они появились на пляже, в кабачке Тонино, в ту ночь, когда был шторм?
— Конечно, помню. Там еще был Пиппо.
— Она пишет, откуда они приехали, она и малыш. Пишет о родителях Ванго. Вы не представляете, Пина. Вы не представляете, что в этом письме. Оно раскрывает такие тайны…
— Тогда не рассказывайте мне ничего.
Пиппо Троизи разглядел шестерых на узкой полоске пляжа Поллары. Почти все лежали на гальке. Подойдя ближе, он узнал Ванго — тот стоял по колено в воде. Пиппо посадил в лодку монахов — как избитых, так и невредимых — и крепко пожал руку Ванго. Ветра не было, и парус висел на мачте.
— Ты исчезаешь, но всегда возвращаешься, — сказал Пиппо.
Они отплыли от берега. Лодка прошла мимо скал Фаральони.
— Тяжелая жизнь настала, — прибавил Пиппо, продолжая грести.
— Марко заменил Зефиро? — спросил Ванго.
— Не совсем.
— А кто его заменил?
Никто не ответил. Было холодно. Лодка приближалась к островам в полной тишине. Наконец с кормы раздался голос:
— Страх. Его заменил страх.
Это сказал брат Пьер, который наконец пришел в себя. Лодка шла к Аркуде. Весла с громким плеском разрезали воду. Парус так и не подняли.
— Мне нужно поговорить с Марко, — сказал Ванго. — У меня есть новости о Зефиро.
Спасаясь от дождя, в лавку вошел странный субъект. Андрей сразу узнал посетителя и уже не спускал с него глаз.
На носу у Булара были очки в массивной оправе, глаза за ними казались посаженными неестественно близко. На нем была желтая непромокаемая шляпа и дождевик того же цвета, а на ногах — черные ботинки, в которые он заправил чересчур длинные штаны. Булар изменил внешность, явно желая остаться неузнанным, и для пущей убедительности что-то беззаботно насвистывал себе под нос.
Заложив руки за спину, комиссар стал разглядывать образцы красок.
Андрей работал в этой лавке с того дня, как ушел из Эверленда. Чтобы больше не повстречаться с Владом-стервятником, он остановился в первом же городе, до которого успел дойти. В эту лавку напротив вокзала, торгующую красками, его наняли кладовщиком и посыльным. Хозяин немало на этом выгадал — платил Андрею вдвое меньше обычного, хотя тот ни на минуту не покидал лавку и даже спал в подсобке.
Хозяин вышел из-за кассы и направился к Булару. Андрей стоял поодаль.
— Вы что-то хотели?
— Да.
— Вы француз?
Булар нахмурился. Как тот догадался?
