Принц Галлии (др. вар.) полностью

Да простит мне читатель мою дерзкую самонадеянность, если я выскажу свое мнение, что альтернативная история — жанр более честный и даже порядочный по сравнению с традиционным историческим. Авторы романов о нашем прошлом беззастенчиво эксплуатируют историю, глумятся над ней, извращают ее в угоду своему замыслу — иногда столь блестяще и виртуозно, что сводят насмарку все старания добросовестных историков донести до людей правду о событиях дней минувших. Альтернативная же история не соперничает с академической наукой, она начинается там, где ученые мужи говорят, что, дескать, история не имеет сослагательного наклонения, что вопрос: «А что было бы, если бы…?» — в высшей степени ненаучен, нелеп и не заслуживает мало-мальски серьезного рассмотрения. Альтернативная история честна, ибо не лжет; она не искажает прошлое, а создает свое собственное, генетически связанное с нашим, но отличное от него. Если воспользоваться аналогией с живописью, то автор традиционного исторического романа вносит свои коррективы в уже написанную картину, добавляя новые штрихи, мазки и лица, затушевывая кое-что неугодное ему, тогда как авторы альтернативно-исторического жанра начинают практически с чистого холста и создают целиком собственное произведение — в меру своих сил и способностей. Как и абстрактная живопись, альтернативная история по сути своей конструктивна, созидательна. Она заставляет нас по-новому взглянуть на мир, в котором мы живем, и задуматься над тем, что мы упустили, а чего наоборот — избежали…

В своем романе я не прибегаю к весьма распространенному приему «привязки» сюжета к нашей реальности — вроде того, как наш современник попадает в прошлое и постепенно убеждается в том, что это не то прошлое, о котором он читал в книгах. Все мои персонажи — дети своего времени, своей эпохи, своей реальности; они принимают ее такой, какая она есть, и даже в мыслях не допускают, что история могла бы развиваться по другому сценарию. Я старался вести повествование в таком ключе, будто пишу для людей из будущего того мира, где в действительности происходили описываемые мною события. Работая над книгой, я исходил из предпосылки, что моим гипотетическим читателям прекрасно известно, что во времена варварства, наступившие после падения Римской империи, некий Корнелий Юлий Абруцци, ставший затем Великим, далекий потомок божественного Октавиана Августа, объединил все итальянские земли в одно государство и провозгласил себя Римским императором, королем Италии, а его потомки впоследствии двинулись на север, чтобы вновь покорить Европу. Для людей той реальности представляется само собой разумеющимся, что орды хана Батыя никогда не вторгались в Центральную Европу, поскольку в битве под Переяславом потерпели сокрушительное поражение и были отброшены на восток. Для них нет ничего удивительного в том, что Византия так долго и успешно противостояла турецкой угрозе, а выражение «латинские завоевания Константинополя» звучит для их ушей так же дико, как для нас, к примеру, «походы греков на Норвегию»…

Я мог бы продолжать и дальше, но боюсь, что в таком случае мое предисловие грозит превратиться в сравнительный анализ двух исторических линий — а это не входит в мои планы. Пускай читатель строит собственные догадки и предположения на сей счет — если пожелает, конечно. А ежели нет, то пусть воспринимает написанное как нетрадиционный исторический роман, где вымышлены не отдельные действующие лица, а все без исключения персонажи — от слуг и крестьян до королей и пап; где плодом авторского воображения являются не только конкретные ситуации и жизненные коллизии, но и события глобального масштаба.