— Гул затих, я вышел на подмостки, прислонясь к дверному косяку… — бормотал Сережа Воронцов, глядя на широкую спину телохранителя, покачивающуюся перед ним. Они ехали в лимузине марки «линкольн» на вручение «Аполло». Сережу уже не мутило: он удачно похмелился вискарем и к тому же дернул дорожку кокса, которой снабдил его Романов.
Ехали так мягко, что Сережа не замечал движения. Время от времени он порывался ткнуться носом в спину охранника Димы, но всякий раз встряхивался и бодро вскидывал глаза на телевизор в салоне, который показывал как раз на канале «дяди» Сережи Воронцова — олигарха Вишневского. Экран высвечивал пафосные мажорные лица, накрашенные рты, извергающие апокалиптическую чушь, и вызывающую почти физическое отвращение рожу ведущего с длинным носом и наглыми масляными глазками. Ведущий суетился и крутил во все стороны головой столь интенсивно, что не будь у ее обладателя еще и бычьей шеи, то она несомненно обрела бы суверенитет.
— Урод, — решительно выговорил Сережа, когда ведущий начал сладко напевать о том, что, по всей видимости, вручение премии «Аполло» следует сравнивать с россыпью звезд первой величины, и предлагал переименовать Аполло в претенциозно-сладкое: «Звездная гроздь».
— Это что за дятел? Он и будет вести эту… церемонию?
— Стареешь, отец, — отозвался мрачный Романов. — Это ж парень, которому ты сам на прошлой неделе по пьяни разбил физиономию, а потом ты с ним нажрался и купил у него подружку за две штуки баксов. Он еще про тебя в «МК» гадость каку-то накропал, что ты начал баловаться зоофилией, а потом ударился в загул с британскими фашистами из «Тигровых Лилий». Группа такая, экстрим. Должен ты помнить.
— Куп… уфф! — выдохнул Сережа, и тут лимузин остановился у внушительных размеров ночного клуба, где и должна была пройти церемония вручения.
Через несколько минут он оказался внутри помещения, по сравнению с котором удивительная и ужасная «Белая ночь» напротив дома Гришки Нищина показалась ему хлевом для подготовки кадров колхозной художественной самодеятельности имени Евфросиньи Перепугайло. С ним здоровались, раскланивались, а какой-то помпезный педераст, в котором Сережа с ужасом признал одного из самых известных и скандальных шоуменов страны, расцеловал его в обе щеки со словами: «Мое почтение, толстячок».
Воронцова-«Аскольда» усадили недалеко от сцены в грозном окружении охраны и при ласкающем взгляд и обоняние близком соседстве трех девушек из Аскольдовского шоу-балета. Среди них была и Лена, и Сережа замер, когда увидел ее, а потом начал яростно тянуть через соломинку коктейль на ромовой основе. К нему пробрался Борис Борисыч Эйхман и свирепо прошептал на ухо:
— Опять пьешь, сукин кот? Да хватит, в самом деле, а! Тебе не пить, а петь скоро надо будет! На сцену хоть вскарабкаться сможешь? Тут сегодня твой дядя будет, и я не хочу, чтобы он разозлился на тебя да и прикрыл всю эту национальную премию к чертовой матери!
— А дядя и так зол, — повернувшись к Эйхману, сказал Романов.
Мистер Очковая Змея выглядел еще хуже и помятее, чем обычно. Его не спасали даже строгий костюм с иголочки и бриллиантовые запонки. Он все время потирал руки, как будто ему было холодно, и зябко передергивал плечами. Сергею Борисовичу явно что-то не давало покоя. Он то оглядывался на Сережу, то хватался за мобильный, то приглаживал виски, то тянул виски.
— А дядя и так зол, — повторил Романов. — Так что, Борис Борисыч, готовьтесь к скорейшей эмиграции. Кто в Израиль, кто в Америку, кто на тот свет.
Эйхман махнул на Романова рукой и отвернулся. А последний вынул часы и посмотрел на них. Было восемнадцать минут девятого. До десяти часов, после которых столь нужное сейчас появления настоящего Аскольда становилось бессмысленным, ненужным, оставалось чуть более полутора часов.
Андрюшу Вишневского скрутили за тринадцать часов до того момента, как раздосадованный, встревоженный Романов посмотрел на часы в ночном клубе. Андрюша сопротивлялся, как мог, он даже удачно поддел Леню-мента в подбородок и укусил лейтенанта за палец. Он был близок к тому, чтобы в батальной сцене с правоохранительными органами выйти победителем. Но тут подоспел байкер Петя-Мешок, которому, по всей видимости, не понравилось, как его уравняли с другими фразой «у всех жена ушла!». Имидж страдальца требовал немедленного подтверждения, и Петя со словами «не надо так говорить, у меня аппендицит» навалился огромным животом на Аскольда.
Алик Мыскин кротко наблюдал за тем, как Аскольда утихомирили и даже связали руки за спиной. Эта мера не вселила в Принца смирение, но тем не менее он перестал кусаться, брыкать и разбрызгивать пену. Он тупо смотрел на своих укротителей и моргал глазами.
— Этот тип мне не нравится, Филипыч, — сказал мент Леня, — он мне подбородок разбил. Я язык прикусил, теперь распухнет.
