Однако и новая жизнь — впрочем, правильнее говорить НЕжизнь — тоже почему-то не торопилась начинаться. Почему-то мастер не стремился ввести Филиппа в вампирский высший свет, складывалось впечатление, что до поры до времени он вообще скрывал факт его обращения. О том, что герцог Орлеанский уже несколько лет являлся вампиром, знали очень немногие: помимо самого принца города и его любовницы, только некоторые особенно приближенные слуги из его дома.
Филипп, в свою очередь, тоже не выражал желания влиться в вампирское сообщество, подозревая, что оно будет раздражать его не меньше, чем человеческое, но он не мог не понимать, что рано или поздно ему придется решиться и умереть — по настоящему умереть для людей и окончательно уйти в мир тьмы. Не все были так же слепы относительно его перемены, как король, — придворные дамы уже не раз допытывались у принца, как ему удается сохранять такой свежий цвет лица. Сколько времени еще пройдет, прежде чем окажется уже совершенно невозможным скрывать тот факт, что он не стареет? Лет десять, в самом лучшем случае.
Оказалось, что у принца вампиров имелись свои предположения на этот счет, и пребывание Филиппа среди людей — что, на самом деле, противоречило обычным правилам — было частью его давно продуманного, совершенно безумного и чудовищного плана.
— Вам осталось недолго притворяться человеком, — сказал мастер, когда Филипп однажды завел с ним разговор о своем будущем, — Очень скоро вы всем объявите, кто вы на самом деле.
Филипп собирался всего лишь узнать у него имена наиболее надежных купцов-банкиров, которым можно доверить свои средства, прежде чем объявлять о своей кончине, и от такого заявления он на миг форменным образом потерял дар речи. Некоторое время принц ошеломленно смотрел на своего создателя, полагая, что ослышался.
— Что вы имеете в виду? — наконец, осторожно спросил он.
Мастер смотрел на него торжественно и с каким-то нехорошим блеском в глазах.
— То, что вам нет нужды оставлять жизнь, к которой вы так привыкли, и обустраивать новую. Скоро все переменится, и вам не придется прятаться, — он немного помолчал и чуть тише добавил, — Никому из нас больше не придется прятаться…
Филипп, хотя недавно питался, вдруг почувствовал, как пусто и холодно становится внутри. Ему не нравилось, когда странные речи ведутся с таким серьезным видом. Это всегда сулило неприятности.
— Может быть, мне следовало все рассказать вам с самого начала, — продолжал меж тем мастер, — Вы умны и, я уверен, поддержали бы мой замысел даже когда были человеком. Но мне не хотелось рисковать, вы поймете, почему, когда я посвящу вас в подробности.
Филиппу очень хотелось сказать ему, что он не готов ни к каким откровениям, и хотел бы вернуться к разговору о банкирах, но это было бы неразумно. Да и следовало, в конце концов, узнать, зачем же его обратили. Мастер казался благожелательным и спокойным, как лесное озеро в безветренную погоду, но Филипп чувствовал его внутреннее напряжение даже сквозь все ментальные щиты, и понимал, что под безмятежной водной гладью скрывается спящий кракен, которого лучше не будить. Чувствовать опасность Филипп всегда умел хорошо. Ну… или почти всегда. Когда он терял бдительность, с ним случались ужасные вещи. Иногда следовало вопить и сопротивляться, иногда — молчать и слушать. И по возможности прикрывать свои эмоции от мастера. Тот ведь не знает, что он вообще умеет это делать?
— Признаюсь вам, мне не нравится решение Совета о том, что вампиры должны таиться от людей. Собственно говоря, именно после принятия закона Великой Тайны мне и пришла впервые в голову мысль о том, как следовало бы все устроить для всеобщего благополучия. Но я ни с кем не мог ей поделиться. Ни с кем — кроме самых близких друзей. И люди и вампиры слишком… закоснелы. Люди всегда считали вампиров злом, боялись их, ненавидели, и это было совершенно справедливо. На протяжении тысячелетий вампиры привыкли быть чудовищами, убийцами, и не желают ничего менять. В последнее время я и вовсе замечаю, что они стали считать себя некими высшими существами, которые имеют право охотиться на людей, как на животных, как на законную добычу, просто потому, что сильнее, могущественнее… Вы понимаете меня, Филипп? Разве правильно то, что сильное, мудрое почти бессмертное создание предпочитает быть убийцей вместо того, чтобы защитить тех, кто слабее? Вместо того, чтобы попытаться сделать этот мир лучше?
Филипп не знал, что ответить на столь пламенную речь. Возопить, что он полностью согласен с тем, что тот, кто сильнее должен быть милостив и великодушен, он не мог, потому что сам был чудовищем еще при жизни и продолжал быть им теперь. Главное, — мастер знает об этом! И никогда ни единым словом не выражал недовольства! Чего же он хочет от него?
— Вампирам необходима кровь людей, — осторожно заметил принц.
