— Не доложила бы о чем? — лениво произнес Филипп, — О том, что она полагает, будто мы остались в Париже, чтобы убивать? У нее нет доказательств. Только предположения. Этого даже для охотников недостаточно. В Совете вряд ли очень нас с тобой любят, но они не станут потворствовать убийству вампиров просто потому, что они кому-то кажутся подозрительными… Черт бы взял эту мерзавку! — произнес он вдруг с чувством, — Ради того, чтобы привести ее в чувства, я потратил уйму силы, и теперь чувствую себя так, будто неделю не жрал!
— Откуда вам знать, каково это — не жрать неделю? — проворчал Лоррен.
— Ах, бедненький, — рассмеялся Филипп, — мне, в самом деле, не сравниться с тобой в страданиях! Все время забываю о твоем заточении в гроб, бывшем, когда там… Тридцать лет назад?
— Конечно, чего бы вам помнить…
— Лоррен, ты сам нарвался!
— Я пострадал за правду. Сегодняшняя ночь ясно это доказала.
— Да кто бы возражал.
— Ага, теперь вы это признаете!
— Не нравится мне эта твоя неуемная тяга спорить с властью. Ты тоже заразился бунтарским духом?
— Долой тиранию и глупых правителей.
— Вот черт… Теперь я боюсь спать с тобой рядом. Помни, Лоррен, Орлеанский дом теперь на стороне народа!
— Поздно примазываетесь.
— Почему же поздно? По-моему, в самый раз. Только что мы избавились от тиранши и теперь предоставлены сами себе. Не думаю, что это надолго, но в любом случае, согласись, это большая удача.
Зная наперед, как будут развиваться события, Филипп поостерегся бы так бурно радоваться. Но кто может знать свое будущее?
После того поистине выдающегося дня, когда парижане захватили Бастилию, в город вернулся относительный порядок. Друзья Народа позаботились о том, чтобы смирить людское негодование — в конце концов, они же не какие-нибудь бандиты, чтобы просто грабить и убивать всех, кто им не нравится. Они борются за свои права. Это достойное и благородное дело. Трупы убрали, пожары потушили, и город зажил почти прежней жизнью, разве что парижане теперь чувствовали себя в нем настоящими хозяевами. У всех на лицах светилась гордость, все улыбались, хотя по-прежнему ходили в лохмотьях и не знали, чем кормить детей — светлое будущее вот-вот должно было наступить, теперь уже ждать осталось совсем не долго. Парижане расхаживали по улицам, распевали песни и скандировали «да здравствует свобода», они обожали своих предводителей, все время находившихся рядом, выступавших на площадях с пламенными речами, и готовы были по одному лишь их слову на любые подвиги.
Перепуганный насмерть событиями в Париже королевский двор больше не смел каким-либо образом выражать свою волю, по сути, полностью отдав власть в руки Национального собрания, которое теперь, впрочем, называлось Учредительным, и которое всерьез занялось перекраиванием законодательства. Апофеозом его деятельности стала «Декларация прав человека и гражданина». Все сословия отныне должны быть равны перед законом. Разрешено все, что не запрещено. Отменили даже кое-какие незначительные налоги.
Все это было хорошо, но не избавило страну от бедственного положения. Зрелищ нынче было хоть отбавляй, а вот с хлебом обстояло гораздо хуже. И взять его было неоткуда. Парижане страшно голодали, и смотрели в сторону великолепного Версаля с вожделением и ненавистью, подозревая, что королевский двор вдоволь обеспечен провизией и не испытывает никаких затруднений. Это было несправедливо. А всякая несправедливость в последнее время вызывала в народе очень живую реакцию и побуждала его к активным действиям.
В начале октября 1789 года, в ужасе перед надвигающейся зимой, парижане — а большей частью парижанки — как следует вооружившись, выступили в поход на королевскую резиденцию, с требованием всех накормить. Кое-кто заодно призывал убить королеву, потому что хотя в ту пору Марии-Антуанетте еще не приписывалась циничная фраза: «если у них нет хлеба, пусть едят пирожные», ее отношение к проблемам страны и без того было всем известно и вызывало негодование и ярость. Если Людовика XVI тогда еще хотя бы немного уважали, то супругу его ненавидели люто и от всей души. Надо заметить, совершенно справедливо.
К счастью, в тот день особенных смертоубийств не произошло. Легко смяв охрану и убив при этом всего лишь двух гвардейцев, народ ворвался во внутренний двор Версаля и стал требовать хлеба и королеву. Не зная точно, намереваются ли подданные просто убить ее или же впоследствии планируют еще и съесть, Мария-Антуанетта все же собралась с силами и вышла к народу на балкон, простояв там некоторое время под ружейными дулами. Подданные слегка растерялись, то ли не ожидав такого мужества со стороны ненавистной австриячки, то ли разочарованные ее худобой и кажущейся несъедобностью, и не запустили в ее сторону даже камнем. Всего лишь потребовали возвращения королевской четы в Париж. В самом деле, — пусть будут под рукой, каждый раз ходить в Версаль, а потом обратно слишком долго и хлопотно.
