Вильгельм Гауф (Хауф)
Принц-самозванец
Жил-был скромный портновский подмастерье по имени Лабакан, который учился своему ремеслу в Александрии у одного умелого мастера. Нельзя сказать, что Лабакан обращался с иглой неумело, напротив, работу свою он делал как следует. Несправедливо было бы также назвать его лентяем, но что-то с ним все-таки было неладно. Иной раз он мог часами шить без передышки, так что даже иголка раскалялась в руке у него и нитка дымилась, и тогда дело спорилось у него, как ни у кого другого. А иной раз - и случалось такое, на беду, часто - он сидел в глубокой задумчивости, глядя в одну точку, и при этом в лице его да и во всем облике бывало что-то до того необычное, что мастер и прочие подмастерья всегда говорили по поводу этого состояния:
"Лабакан снова принял вид знатной особы". А по пятницам, когда другие люди спокойно шли с молитвы к своим домашним делам, Лабакан выходил из мечети в нарядной одежде, деньги на которую он скопил с великим трудом, и медленно, горделиво шагал по площадям и улицам города, и, если кто-нибудь из его товарищей бросал ему: "Мир тебе" или "Как поживаешь, друг Лабакан?", он милостиво махал рукой или даже величественно кивал головой. И когда его мастер говорил ему в шутку: "В тебе пропадает принц, Лабакан", он очень радовался этому и отвечал: "Вы тоже это заметили?" или "Я уже давно об этом думал!".
Так вел себя этот скромный портновский подмастерье уже долгое время. Но мастер мирился с его дурью, потому что вообще-то Лабакан был хороший человек и умелый работник.
Но вот однажды Селим, брат султана, будучи как раз проездом в Александрии, послал мастеру свою праздничную одежду для небольшой переделки, и мастер дал ее Лабакану, потому что тот всегда выполнял тончайшую работу. Вечером, когда мастер и подмастерья удалились, чтобы отдохнуть от дневных трудов, какая-то неодолимая сила повлекла Лабакана назад в мастерскую, где висела одежда царского брата. Он долго стоял перед нею в задумчивости, любуясь то великолепием вышивки, то переливчатыми красками бархата и шелка. Он не мог ничего поделать с собой, он должен был ее надеть, и подумать только - она пришлась ему впору, словно была сшита на него. "Чем я не принц? - спросил он себя. - Разве и сам мастер не говорил, что я рожден быть принцем?" Вместе с платьем подмастерье как бы облекся и в царские мысли. Он тут же вообразил себя неизвестным царским сыном и, как таковой, решил отправиться в мир, покинув место, где люди были настолько глупы, что так и не распознали прирожденного величия под личиной низкого звания. Ему казалось, что это великолепное платье прислала какая-то добрая фея. Поэтому он побоялся пренебречь таким дорогим подарком и, взяв свои скудные пожитки, вышел под покровом ночи из александрийских ворот.
Повсюду на своем пути новый принц вызывал изумление, ибо его великолепное платье и его строгая величавость никак не подобали обыкновенному пешеходу. Когда его спрашивали об этом, он обычно с таинственным видом отвечал, что на то есть особые причины. Но, заметив, что передвижение пешком делает его смешным, он купил по дешевке старого коня, очень его устраивавшего, потому что по своей спокойности и кротости конь этот никогда не заставлял его казаться искусным наездником, что Лабакана очень смутило бы, ибо в верховой езде он не был силен.
Однажды, когда он плелся по дороге на своем Мурфе - так назвал он коня, к нему присоединился какой-то всадник и попросил разрешения ехать дальше в его обществе, потому что за разговором путь кажется гораздо короче. Всадник этот, веселый молодой человек, был хорош собой и приятен в обхождении. Он завел с Лабаканом разговор о том, откуда и куда тот едет, и оказалось, что и он тоже, как наш портняжка, пустился в мир наудачу. Он сказал, что его зовут Омар, что он племянник Эльфи-бея, несчастного каирского паши, и слоняется по миру для того, чтобы исполнить наказ, который дал ему на смертном одре его дядя.
Лабакан не стал так чистосердечно повествовать о своих обстоятельствах. Он дал лишь понять, что происхождения он высокого и путешествует для своего удовольствия.
Молодые люди понравились друг другу и продолжали путь вдвоем. На второй день их совместного путешествия Лабакан спросил своего спутника Омара о наказах, которые тот должен исполнить, и узнал, к своему удивлению, следующее.
