На ней не было ни шарфа, ни шляпки. Растаявший снег блестел на ее волосах. Перчатка, лежавшая на моей руке, была потерта и лопнула по шву. Она была прекрасным дворцом, к чьим покоям не прилипает грязь. Я знал, что Зелингер уже не соперник. По слухам, он сбежал в Лозанну с чистильщиком из пансиона Бель-Эр, костлявым бледным юношей с черными волосами, стоявшими над головой, как иглы испуганного ежа. Я сразу и в который раз ощутил прилив любви.
— Магда, дорогая Магда, — сказал я, — забудем все, что было, начнем с того, на чем остановились. Пойдемте со мной, живите со мной. Позвольте заботиться о вас. Она не колебалась ни секунды.
— Нет, — сказала она и приложила палец к моим губам. — Нет, junger Mann, вы ничего не должны забывать. И ни к чему не должны возвращаться. Всегда шагайте к горизонту, смотрите в будущее.
— Ну Магда…
— Нет. — Она была тверда. — Друзья?
— Друзья.
Я повернулся и смотрел, как она уходит от меня по снегу. Она остановилась перед домом 14, открыла дверь и исчезла.
Я больше никогда не видел Магду. В скором времени до меня дошел слух, что она навсегда покинула Цюрих.
Моя первая, крохотная роль на сцене мировой истории — «Дни тьмы и ночи света» и статья в «NFP» — была быстро вымарана из пьесы ради более драматических событий: в Европе заговорили орудия. Моя вторая, как вы только что видели, была фарсовой, и, подобно Полонию, меня поспешно похоронили. Но обе эти роли были хотя бы сравнительно безвредными: жертвой оказался я один. Мой третий выход стал катастрофой, эхо которой звучит до сих пор, не дает мне покоя и вызывает нескончаемую боль.
Что выведывает обо мне Кунстлер?
Возможно, было ошибкой назначить Блума на роль короля. Ему не хватает мастерства, он не умеет найти жест, нужную модуляцию голоса, не может управлять лицевыми мышцами; короче говоря, не владеет актерским искусством — единственным, что позволяет публике проникнуть в сознание убийцы. Ибо Клавдий, при всем его злодействе, в моем понимании, вполне человечен. Подозреваю, что манера Блума восходит к примитивному периоду еврейского театра на идиш. Он расхаживает по сцене или стоит, скрежеща зубами и крутя усы. Сегодня я наставлял его, как Гамлет актеров: «Сообразуйте действия с речью, речь с действием; причем особенно наблюдайте, чтобы не переступать простоты природы».
— Повторить еще раз?
— Еще раз.
— «Ты слышал содержание? В нем нет ничего предсудительного?»
— Пред-о-суд-и-тель-ного.
— «В нем нет ничего предосудительного?» Так годится?
— Вы пилите воздух руками, черт возьми! Вы чуть не ударили Лотти по лицу!
— Вейзмир! (О, горе! (идиш)) «В нем нет ничего предосудительного?»
— Ударение на «ничего», а не на «предосудительного». Сколько раз можно, Блум, сколько раз?
— Немного терпения, Корнер. Человек старается изо всех сил. — Голос шел из ямы и принадлежал Кунстлеру. (Я взял его суфлером, чтобы был на глазах, хотя бы часть времени.) — Может, сделаем перерыв?
— Благодарю вас, Кунстлер, — холодно ответил я. — Я сам знаю, когда сделать перерыв
— Справедливо, — сказал он.
— Мне надо в комнату для девочек, — захныкала Давидович. — Вы ведь не хотите, чтобы я опозорилась перед всеми.
— Мне тоже, — сказал Витковер.
— В комнату для девочек? — спросил Гамбургер.
— Вы знаете, о чем я, — обиженно сказал Витковер. — Мне правда нужно. Я развел руками.
В перерыве Кунстлер подошел ко мне.
— Мне кажется, что человек, подобный Клавдию, заслуживает некоторого понимания, — сказал он.
— Пожалуйста, предоставьте актеров мне.
— Нет, я не о Блуме, я о самом Клавдии.
— Именно это я и пытался все утро вбить в тупую голову Блума.
— Конечно, он убийца, от этого никуда не уйдешь. Но он вынужден жить с тем, что он сделал, и ему, конечно, нелегко. Будь его воля, он, возможно, захотел бы открутить стрелки часов назад, бедняга. А сейчас он выпутывается, как умеет. Мы не можем убежать от нашего прошлого. — Кунстлер помолчал. — Мне нравится то, что вы пытаетесь здесь сделать. Вы серьезны, вы глубоко понимаете пьесу.
Можно ли ответить грубостью на явную лесть?
— Спасибо, — сказал я и отошел.
Лесть — да, но нет ли в ней чего предосудительного? Этот человек что-то знает.
