— Он меня разгадал! — прошептала про себя Фауста. — Либо я сделаю его своим слугой… либо он не выйдет живым из этого дворца!..
Волнение Пардальяна вскоре прошло. Он смотрел на странную принцессу скорее с любопытством, чем со страхом или благоговением.
— Сударыня, — сказал он, — раз уж вы начали объяснять мне вашу мысль, то соблаговолите закончить… Я понял, что вы прибыли во Францию для дела, которое мне неизвестно, но которое должно быть необыкновенным…
— Вы видели, — сказала Фауста, вновь овладев собой, — начало этого дела… Генрих де Валуа пал от первого нашего удара… Он бежал… Трон Франции свободен… Шевалье, что вы думаете о Генрихе III?
— Я, сударыня? Я ничего о нем не думаю, кроме того, что он бежал, как вы изволили заметить.
— Да… Но есть ли у вас какие-либо основания быть ему преданным?.. Говорите откровенно…
— Я был мало знаком с королем, сударыня. Я видел его два или три раза, когда он еще назывался герцогом Анжуйским, и, должен признать, я не испытываю к нему особого уважения…
Лицо Фаусты просветлело.
— Хорошо, — произнесла она. — Теперь, забыв прошлые обиды, скажите мне, что вы думаете о Генрихе де Гизе?
— Я думаю, — прямо сказал Пардальян, — что он достоин взойти на французский трон… Так, во всяком случае, полагают парижане…
— Да! — сказала Фауста. — Он богато одарен природой, у него есть и сила души, и смелость, и благородство мысли, и врожденная отвага. Он совершит великие дела!..
— Боже мой, сударыня, — сказал Пардальян с насмешливой улыбкой, — мне кажется, вы хотите знать мое мнение о том, станет ли Генрих де Гиз королем, достойным своего замечательного окружения?
— Именно об этом я вас и спрашиваю. Я ручаюсь, что смогу заставить завтрашнего короля Франции забыть оскорбления, нанесенные когда-то герцогу де Гизу…
— Тысяча извинений, сударыня! — сказал Пардальян с поклоном. — Напротив, я надеюсь, что Гиз их вспомнит. Что касается моего мнения, могу сказать вам откровенно: я считаю, что для французского трона будет лучше, если он вообще останется без короля. Если же совершенно необходимо, чтобы в этой стране кто-то продолжал собирать налоги — увлекательное занятие, я согласен, — то по крайней мере этот «кто-то» должен быть любезен, красив и, прежде всего, великодушен…
— Не правда ли, это портрет Генриха де Гиза? — сказала Фауста, пристально глядя на своего собеседника.
Лицо Пардальяна выразило величайшее недоумение:
— Как, сударыня, неужели вы не слышали того, что я имел честь вам сказать?.. Разве человек, ставящий ногу на чело поверженного врага, может быть великодушным? Нет, тот, кому я дал пощечину, не заслуживает моего уважения!
Тут Пардальян поднялся и серьезно проговорил:
— Сударыня, я был несколько развязен с вами и умоляю вас извинить меня… Я не могу верно оценивать поступки людей. Я довольствуюсь тем, что люблю тех, кто ведет себя по-человечески, и презираю… нет, удаляюсь от тех, кто ведет себя, как зверь… Гиз — зверь, сударыня. Я не порицаю его; я попросту нахожу его мерзким… и потом…
— Продолжайте же, шевалье, — сказала Фауста с улыбкой.
— Я хотел спросить вас вот о чем: что делаете вы, вы сами? Прекрасная дама, прелестная женщина, вы не думаете о любви, о счастье… Вы думаете о предмете, который заранее заставляет меня зевать от скуки — о судьбе трона… Простите меня… Я вам уже говорил, что я не светский человек.
— Никогда еще мне не было так интересно, продолжайте! — произнесла Фауста; ее взгляд был мрачен.
— Благодарю, сударыня! Итак, я продолжаю… Если бы еще эти истории с троном хоть как-то забавляли… Но нет. Они только осложняют жизнь. Это довольно противные истории, как я погляжу… Хотите, я вам скажу кое-что… Генрих де Гиз никогда не будет королем Франции!
— Почему?
— Потому что я этого не хочу, — просто ответил Пардальян. — Умоляю, сударыня, позвольте мне быть с вами откровенным. Вы прибыли во Францию, чтобы исполнить свой долг. Я думаю, лучшее, что вы можете сделать, это вернуться в страну, где все дышит радостью и любовью, где каждый прохожий может оказаться великим художником или прекрасным поэтом, где у женщин улыбки богинь… Здесь, сударыня, вы не преуспеете!
— Почему? — вскричала Фауста. — Почему?
— Потому что я разгадал вас, сударыня! Потому что знакомство с женщиной, которая мечтает зваться папессой вместо того, чтобы зваться Радостью Любви (Фауста страшно побледнела), не доставляет мне удовольствия. Потому что вы хотите подняться на трон вместе с человеком, которому я решил помешать.
— Но почему же все-таки я не преуспею? — спросила Фауста неожиданно спокойно.
— Потому что на своем пути вы встретите меня, сударыня!
С этими словами Пардальян отвесил глубокий поклон. В этот момент раздался свисток. Выпрямившись, шевалье увидел, что таинственная Фауста исчезла. Он живо обернулся.
— А! — воскликнул он, смеясь, — кажется, папесса любит правду не более, чем папа! Чума! Три… семь… двенадцать!.. Господа, кто вы такие? Епископы, кардиналы или церковные старосты?
