Но Йозеф продолжал думать об Иване. А сам он смог бы хранить молчание? Разве он не выдал имена своих любовников, живых и мертвых? Разве он не струсил, когда Хенрик, Гром и Молния, Надя, раввин, Матушка Метелица и Ведьма пали под нацистскими пулями? Ответа у него не было. Не в силах больше думать о своей несостоятельности, Йозеф вместо этого начал вспоминать Париж: маленькие кафе, оживленные улицы, жизнь, которая была так беспечна и так полна надежд.
Большой отряд разбился на маленькие группы из шести, семи, восьми человек, и весь следующий месяц они активно организовывали диверсии на железных дорогах и складах.
– Вечные рельсы и склады, – проворчал однажды Йозеф.
– Эти ублюдки хотя бы не отстреливаются, – возразил Ребе.
Йозеф не упомянул, как погибли его прежние товарищи. Вместо этого он сосредоточился на деле – они подводили под рельсы стальной рычаг.
Рельсы, над которыми как-то ночью потрудились партизаны, вели в Хелмно, городишко на берегу реки Нарев.
Это случилось в июне.
Как вернуть доброе имя (спросил он), как искупить свои ошибки? Вспомните Оскара Шиндлера. Игрок, бабник, выпивоха, спекулянт, нацист. Жил от одного позорного поступка до другого. А спас тысячу двести человек. Спасенные им евреи повторяли: «Среди неправедных не забудем о праведниках».
Вот так и Йозеф, щепка, несущаяся по воле волн, стал героем.
В отличие от Освенцима, Дахау и Берген-Бельзена, лагерь в Хелмно был секретным.
Даже евреи из Лодзинского гетто, которых туда посылали тысячами, даже уничтоженные там полностью евреи из Вартеланда, аннексированного немцами района в Западной Польше, не боялись этого слова. Они его просто никогда не слышали. И после войны не было Союза выживших узников Хелмно. Потому что не выжил никто. Почти. Двоим мужчинам удалось убежать, двое дожили в лагере до конца войны – всего четверо мужчин. И одна женщина. Księżniczka. Принцесса.
До отряда Йозефа слухи дошли из Варшавского гетто. Но только слухи. Якобы есть такой лагерь уничтожения в пятидесяти километрах от Лодзи. Слухи были ужасны. Хотя к ужасам им было не привыкать. Эти мужчины и женщины, прошедшие пытки, с выжженными номерами на руках, похоронившие замученных детей или видевшие, как их детей бросают в огонь, люди, побывавшие там, где струились потоки человеческой крови, конечно, поверили слухам. Но что они могли сделать?
– Давайте разрушим рельсы на Поверце, – объявил свое единоличное решение Лесовал, запустив пальцы в густые седые волосы.
Говорили, что заключенных сначала привозили в этот город, а потом гнали по пыльной дороге в Завадки, где они ночевали на большой неотапливаемой мельнице.
– Лучше взорвем мельницу, – возразил Ребе, сплевывая. Он чуть было не попал Йозефу по ботинку, кажется, нарочно. – Нацистским ублюдкам не поздоровится.
Однако, кажется, именно в Завадках было полно эсэсовцев.
– Взорвем эсесовские бараки, – сказал Мститель. – Был бы динамит. Хватило бы храбрости.
Он ухмыльнулся, так что стало понятно: даже он считает это безумной идеей. Усмешка оказалась заразительной, и по кружку заговорщиков пробежал смешок.
– Замок, – произнес Ясень, и три брата согласно кивнули.
Замок – вот где, по слухам, держали узников.
Йозеф был решительно против.
– Мы хотим жить или умереть? Мы хотим спасти людей или стать мучениками?
Он обращался к Ребе, но говорил для всех. Он говорил с таким пылом, что все закивали: да, да, да.
– Мы должны проследить, где держат заключенных, и спасти тех, кто остался в живых.
Последние слухи были о лагере на колесах. На колесах! Они не знали, что это значит, но собирались выяснить.
Той же ночью, без долгих проволочек, трое – Береза, Ясень и Мститель – отправились проследить за поездами, прибывающими в Поверце. Трое других – Рябина, Ребе и Лесовал – пошли на разведку на мельницу. Еще трое – братья Молот, Клещи и Наковальня – двинулись к эсэсовским баракам. А один – Йозеф, поскольку не был евреем и говорил по-польски и по-немецки как аристократ, – направился в Хелмно, по-немецки Кульмхоф, разузнать, что и как.
Братья так и не вернулись. Если их поймали, если их пытали, они наверняка никого не выдали. Они просто исчезли, словно никогда и не жили на свете. Во время войны так обычно и бывало.
Остальные на третью ночь встретились в лесу и обменялись информацией.
– Поезда очень хорошо охраняются, повсюду солдаты, – доложил Береза.
– Мельница тоже, – сказал Ребе. – Ублюдки!
Он сплюнул, на этот раз далеко от Йозефа.
Все помолчали, думая о эсэсовских бараках, об участи братьев. Живы ли они?
Стоило еще подождать, но особой надежды не было. Так случалось почти со всеми, кого Йозеф встречал в лагере и в лесах. Сегодня человек тут, а назавтра исчез. У Йозефа даже слез не осталось.
– А что в городке? – спросил Лесовал. Спросил без интереса, равнодушно, почти безнадежно. Почти.
– Городок… – Йозеф запнулся.
Что он мог рассказать? Городишко был неважнецкий. Маленький, грязный, с одной улицей. Костел, довольно приличная на вид школа, полуразрушенный замок, окруженный деревянным забором с колючей проволокой. Повсюду нацисты.
