В помещении, куда ее внесли, было восхитительно тепло, пахло дымом, чесноком, чадом светильников. Ее уложили на постель, вокруг суетились какие-то женщины. С Эммы стянули оледеневшие сапоги и растерли ноги. Она не протестовала, даже когда ее раздели донага и заставили натянуть сухую полотняную рубаху. Сквозь слипающиеся веки она разглядела одну из женщин. Настоящая великанша — рослая, тучная, с могучей грудью. Лицо немолодое, полное, у губ — надменная складка. Голову женщины облегала коричневая шапочка, завязанная под подбородком. На груди лежали темные с проседью косы. Удерживающие ее передник пряжки были украшены крупными самоцветами, а у пояса на цепочке висели ключи — знак хозяйки дома. Вспомнив рассказы Бьерна, Эмма догадалась, что перед нею жена Ботольфа Бера.
— Здравствуй, Бера, — произнесла девушка, пытаясь улыбнуться.
На лице женщины отразилось удивление:
— Гляди-ка, она назвала меня по имени!
— Мне рассказывал о тебе Бьерн.
На лице женщины появилось подобие улыбки. Эмма заметила, что у нее над верхней губой темнеют усики.
— Что же тебе поведал обо мне этот негодный пьянчужка?
— Что тебя боится твой супруг.
Женщина расхохоталась и поднесла к ее губам чашу с теплым питьем. Эмма ощутила на губах вкус подогретого вина с травами.
— Спи, — велела хозяйка. — Прежде всего тебе надо как следует отдохнуть и согреться. А когда ты проснешься, мы приведем тебя в порядок.
Наверное, она и в самом деле выглядела безобразно, но сейчас это ее не занимало. Она хотела одного — уснуть.
Ее разбудили вопли петухов и легкое прикосновение к волосам.
Затем мелодичный голос совсем рядом произнес:
— Оставь ее Рольв…
Эмма, окончательно просыпаясь, приподнялась, сбросив меха. Она находилась в обшитом деревом алькове, отделенном от основного помещения приподнятой занавесью. На двух цепях поодаль покачивался массивный светильник, и в его желтоватом ровном свете Эмма обнаружила рядом с собой малыша в опушенном мехом красном кафтанчике, глядевшего на нее круглыми настороженными глазами. У него были темные кудряшки и румяные, как яблоки, щеки. Эмма улыбнулась ему.
— Видишь, ты разбудил ее, — прозвучал все тот же голос.
Только теперь Эмма заметила сидевшую в изножий ее постели ослепительную красавицу. Ей еще никогда не доводилось видеть столь прекрасных женщин. Продолговатое, с тонкими чертами лицо, густо-синие глаза под сенью прямых, как стрелы, ресниц, темные, как соболиный мех, брови. Длинные каштановые волосы девушки были зачесаны назад и на затылке завязаны узлом, удерживающим их вместе. Такая прическа придавала ей особую величавость. Красавица выглядела северной богиней в своем голубом, расшитом серебром платье. Поверх него на ней был скандинавский передник, сколотый золочеными фибулами, отсутствие же обычных для скандинавских женщин ключей на поясе указывало, что красавица еще не замужем.
— Я Лив, дочь Ботольфа, сына Сигурда, сына Тургейра, — церемонно представилась она, — а это мой брат Рольв.
Эмма заметила, что девушка глядит на нее с лукавым любопытством.
— А ты, выходит, и есть та знаменитая Змма, пленившая конунга Ролло и его брата Атли?
В ее словах звучала насмешка, и это не пришлось по вкусу Эмме. Но в тот же миг полог откинулся и показалась сама Бера.
— Ты проснулась? Это неплохо. Бани уже протоплены, и пока мылись мужчины, тебе дали поспать.
Еще в Руане Эмма пристрастилась к скандинавским баням, и теперь, когда она смыла с себя все следы путешествия и облачилась в сухое чистое платье с норвежским двойным передником, она чувствовала себя, словно заново родилась на свет. Виберга, прислуживавшая ей, принялась расчесывать ее волосы.
— Ишь, какие, — с невольным восхищением приговаривала она. — Птицы могут вить в них гнезда.
Вновь появилась Лив, принеся Эмме ее плащ — вычищенный и просушенный, и Эмма при дневном свете смогла лучше разглядеть дочь Ботто. В лице красавицы было что-то безвольное, а глаза, несмотря на их чудесный цвет, не отличались выразительностью и всегда были словно затуманены. Однако сложена она была действительно на диво. Высокая, как и мать, она была довольно полной, но с узкой талией, округлыми плечами и высокой пышной грудью. У Лив была смуглая кожа, над мягко очерченным розовым ртом темнел пушок. Когда они вышли во двор, один из викингов притянул Лив к себе и облапил, но та нисколько не обиделась, пояснив Эмме с загадочной полуулыбкой:
— Все они тут влюблены в меня…
Эмма промолчала, надменно взглянув на викинга, восхищенно присвистнувшего ей вслед.
