Я засовываю руку в один из многочисленных скрытых в штанах карманов и достаю оттуда кусок светлой ткани, свернутый трубкой, который предназначается именно для таких случаев. Действуя одной рукой, я перевязываю кровоточащую ладонь. Куратор наблюдает, но помощи мне не предлагает, а просить самой я считаю выше своего достоинства.
Рана болит, но я стараюсь не показывать слабости. Это и в половину не так больно, как переломанные ребра.
— Кажется, Мари, я многого о вас не знаю, — полковник шагает в темный проем первым в очевидной попытке восстановить свое идейное лидерство на нашем скромном импровизированном собрании.
— Кажется, Хаган, вы ничего обо мне не знаете, — не удержавшись, в тон ему отвечаю я, — собственная небольшая победа придает мне сил и дерзости.
Куратор еле заметно дергает плечом, но ничего не говорит насчет моего фамильярного обращения.
Мы бредем в полной темноте, держась за поросшие мхом стены. Иногда я начинаю идти чуть более быстро и натыкаюсь на спину мастера Ирэ, а порой мне кажется, что я осталась в этом темном коридоре совсем одна. Куратор со мной не разговаривает, видимо, слишком погружен в свои мысли. Мне тоже есть, во что погружаться. Я думаю о том, как быстро все поменялось. Вокруг стало слишком много мужчин, которым, в лучшем случае, на меня плевать. Хотя, если подумать, то вот тут как раз поменялось очень мало — после отлучения матери я стала единственной женщиной в нашем мужском семействе. И те мужчины, которые меня окружали всю жизнь, тоже не питали ко мне позитивных чувств. По крайней мере, именно так я чувствовала до того момента, как папенька не прислал мне Арана.
Моя жизнь наполнилась мрачными темными коридорами, древними легендами, всеобщим презрением и болью — душевной и физической. К обоим видам страданий я привыкла, но раньше подобное случалось со мной только в отчем доме и никогда в Крепости. А так все хорошо начиналось! Я надеялась, что это будет самый лучший год в моей жизни. Лучшим он уже не станет, но, очевидно, что поменял этот год многое.
Я грустно вздыхаю и в ответ слышу короткий, явно задавленный смешок. Вот же гад! Ускоряю шаг и совершенно «случайно» наступаю куратору на пятку.
— Мари!
— Хаган!
— У вас однозначно имеются проблемы с субординацией, — едко сообщает мне полковник.
— Как и у вас, куратор, — мило улыбаюсь в темноту.
Я испытываю терпение легендарного полковника и получаю от этого поистине ни с чем не сравнимое удовольствие. Даже печальные мысли куда-то испарились, уступая место привычному мне азарту.
— Что вы имеете в виду? — он резко останавливается, я снова влетаю носом прямо в его спину.
— Ваше ко мне предвзятое отношение, — после недолгого раздумья я удовлетворенно жму плечами, подобрав фразу на границе допустимого.
В следующую секунду я влипаю спиной и затылком в холодный камень чуть не вою от боли. Отработанным захватом мастер почти перекрывает мне воздух, надавив на горло предплечьем. Я цепляюсь в его руку, пытаюсь освободиться, но не могу сдвинуть ее и на миллиметр.
— По-вашему, я несправедлив к вам? — полковник находится слишком близко, мои нос, губы и щеки обдает его дыханием. — Пожалуй, вы правы.
Я судорожно хватаю ртом воздух, и тут же до моей скулы что-то дотрагивается, скользит к губе, сминает ее. Палец! Зачем это? Что он собирается сделать? Пытаюсь убрать руку куратора, но мои слабые трепыхания жестко пресечены.
— В моем подчинении были женщины, много, но ни одна из них, никто! не позволял вести себя со мной так, как ведешь себя ты, — жесткая щетина царапает мне кожу на щеке, а шепот раздается у самого уха, от чего по шее бегут предательские мурашки. — Я понимаю, что ты маленькая, избалованная девчонка с кучей комплексов, и мне жалко тебя. Правда. Но готова ли ты оказаться правой? Что ты сделаешь, если я действительно к тебе предвзят?
— Мастер, отпустите, — сдавленно прошу я.
— Ну, чего же ты? Мне больше нравится, когда ты называешь меня Хаган.
Он чуть поднимает свою руку, заставляя меня вытянуть шею и стать на носочки, чтобы не задохнуться. Так похоже на то, что я уже когда-то переживала. И так по-другому.
— Так что, Мари? — выдыхает мужчина прямо в мои губы. — Что ты сделаешь?
Я будто бы инстинктивно перехватываю его дыхание, вдыхаю тот воздух, которым
Сердце стучит, как бешеное, мысли мечутся в голове стадом взбесившихся бизонов. Более дезорганизованной я не была даже тогда с Мериром. С досадой признаю, что полковник все же сумел пробить мою защиту. Остается понять только, чего на самом деле он добивается. Зачем это представление?
