— Стой, подожди. Ежели сейчас сдерем, кровь снова пойдет. Надо приготовиться сразу, чтобы рану затворить. Здесь имеется что-нибудь крепче вина?
— Не знаю, — Екатерина растеряно огляделась по сторонам. — Сейчас погляжу. Вот есть бренди.
— Пойдет, тащи сюда.
— Зачем? — Екатерина поднесла мне бутылку.
— Как это зачем? Сейчас я глотну для храбрости, чтобы сильно не орать, затем, чтобы уменьшить боль, ну а потом просто так, чтобы весело стало. Ты тоже глотнешь, не посмеешь же приказа государя не исполнить, ну а потом я начну приставать к тебе с неприличественными целями.
— Чего? — княжна попятилась, глядя испугано.
— Шутка, — я вздохнул. — Не буду я тебя поить, мне соображающие женщины по вкусу, — видя, что она не успокаивается, я добавил. — Да не буду я к тебе лезть, успокойся. Мне этот бренди для другого нужен. К тому же у меня обе руки болят, так что ты без труда отобьешься, ежели сама не захочешь… Ай, — Екатерина поняла, что я ее подкалываю и сердито сдернула рукав камзола с правой руки. — Вот какие же женщины все-таки бессердечные создания.
Когда дошло до левой руки, рана, которая уже слегка затянулась, закровила снова. К тому же и сорочка, да и камзол прилипли к ней и их пришлось отдирать наживую. И если с камзолом все прошло довольно гладко, то вот сорочка, похоже, прилипла к ране намертво. Открыв пробку зубами, я плеснул на рану бренди, чтобы немного размочить прилипшую ткань и чуть сознание не потерял от боли. Стиснув зубы так, что почувствовал во рту привкус мела, я стоически терпел, пока побледневшая при виде раны княжна стаскивала с меня сорочку. Перехватив предплечье чуть выше укуса, я прошептал.
— Ремень сними, и в рот мне засунь, а то я без зубов останусь. — Находящаяся на грани обморока княжна весьма неумело стянула с меня ремень, постоянно касаясь холодными руками обнаженного живота, заставляя тем самым сокращаться мышцы. Екатерина держала в руках ремень и явно не знала, что с ним делать. — Да сверни ты его уже и засунь мне в рот.
Когда мои зубы сомкнулись на коже ремня, я без дальнейших колебаний плеснул на рану бренди, и застонав, откинулся на кровати на спину, мыча что-то мало разборчивое. Из глаз брызнули слезы, а стоящая рядом с кроватью Екатерина прикусила тыльную сторону ладони, и смотрела на меня с нескрываемым ужасом. Почти минуту руку терзала страшная жгучая боль. Когда же она перешла в слабые мышечные подергивания, я сел и снова плеснул на рану бренди. На этот раз жгло не так сильно, вполне можно было терпеть. К счастью кровь прекратила течь, и можно было бинтовать. Все равно большего я в этих условиях сделать не мог.
Екатерина забинтовала руку достаточно туго, намотав на нее почти всю свою юбку. После этого она встала и приложила руку к груди.
— Мне дурно, — сообщила она, и побежала на улицу, где, судя по звукам. Ее вырвало. Но девчонка молодец. Сначала все довела до конца, а потом уже блевать побежала.
Когда она вернулась в дом, я лежал на кровати, задумчиво разглядывая деревянный потолок.
— Как-то странно все это, — проговорил я. — И почему нас никто не ищет?
— Ищут, только в лесу. Опосля, когда на волка наткнутся, или на мою дурную кобылу, поймут, что сюда надо бы двигать.
— Ложись, — я похлопал рукой по перине рядом с собой. — Нам поспать надобно. Вдруг до волка искатели не доберутся, ночь все-таки на дворе. Тогда нам с утреца самим придется домой добираться.
Екатерина с сомнением посмотрела на кровать, потом на меня, и, вздохнув все-таки легла на самый краешек. Руки в покое перестали донимать болью, и я даже не заметил, как заснул.
— Катька! Ты что натворила, курва! Сама императрицей стать вознамерилась? — пронзительный женский голос вырвал меня из крепкого сна. Не понимая, где я нахожусь и почему кто-то орет над моей постелью, я приподнял голову, сонно щурясь и пытаясь сообразить, что происходит. Почувствовав на плече какую-то постороннюю тяжесть, я скосил глаза в то сторону. Екатерина Долгорукая во сне видимо замерзла и ища тепла подкатилась ко мне под бок, использовав мое плечо в качестве подушки. Подушка так себе была, твердая, к тому же она отлежала плечо и его теперь словно иголками прокалывало. А Джейн Уорд все-таки была права: бесконечные охоты и другие физические упражнения сделали тело Петра развитым не по годам — пропорциональным, мускулистым и все еще по мальчишески гибким. Я отмечал это, разглядывая свою грудь, с которой в это время поднималась блондинистая головка, обладательница которой тоже пока не соображала в каком мире она находится.
