— Никак, — она шевельнулась. Присмотревшись, я увидел, что она закрыла лицо руками. От этого ее голос слышался глуше, но от ее слов у меня волосы на затылке зашевелились. — Когда я жила в Варшаве, то вместе с тетей тайно приняла католичество. — Если она говорит правду… Каким нахер образом ее замуж за меня отдавать хотели? Ну сейчас понятно, почему столько лет живя в монастыре, Екатерина Долгорукая так и не приняла постриг. Охренеть не встать.
— Ты хоть понимаешь, что если бы звезды по-другому сложились и нас принудили бы жениться, то этот брак считался бы недействительным, а родись у нас дети, они были бы байстрюками?! — у меня просто руки чесались схватить ее за плечи и встряхнуть несколько раз. И я ее умной считал? Идиотка. Так стоп. — Ты что, серьезно думаешь, что Алексей Григорьевич совсем блаженный и не замечал, что его дочка в церковь не ходит, на иконы поклоны не бьет, не причащается, не исповедуется… — Я все-таки схватил ее за плечи и тряхнул, но не так, чтобы зубы клацнули, а, чтобы слегка голова мотанулась. — Как он хотел разницу верования разрешить? С обручением понятно, еще дед мой Петр Алексеевич отменил это таинство прировняв к венчанию, но само венчание? — Я отпустил Катьку и схватился за голову, сжав ее руками. — У меня сейчас голова лопнет. — Пожаловался я вслух. — Или он действительно не знал? Намеки видел, но не думал, что дело так далеко зайдет? А зять — католик?
— Он все время пытался уговорить Леона в православную веру креститься, — я повернулся к Катерине с трудом различая, что она сидит, склонив голову.
— А он начал торговаться? Или ты ему шепнула, чтобы не суетился, все буде в лучшем виде? — она кивнула, но я так и не понял, к какому выражению это относится.
— Что же нам делать? — так, спокойно, если ты ее сейчас убьешь, это ничего не изменит, у Долгоруких Анька на замену есть, и стоит ей понести — все, отбегался Петрушка.
— На что ты готова пойти, что со своим Леоном обвенчаться, и мне помочь? — я пристально смотрел туда, где в темноте белело ее лицо и растрепанные белокурые волосы.
— На все. Я на все пойду, — с жаром выдохнула Катерина.
— И отца с дядькой предать сможешь? — я нагнулся к ней так, чтобы никакие чужие уши случайно не услышали нас. На этот раз она молчала долго. Я уже думал, что она не ответит, но услышал вздох и Катерина прошептала куда-то мне в шею.
— Только отца и дядьку? Иван, Анна, все остальные, не пострадают?
— Нет, только отца и дядьку, — твердо уверил я ее. Без этих двоих остальные в общем-то никто и звать и просто Долгорукие. Но раз торгуется, значит еще не совсем совесть потеряла.
— Только если слово дашь, что не будешь в смерти их повинен.
— Не могу. Если их к ссылке приговорят, и они по соседству с Александром Данилычем откинутся, то я все же буду виновен в их смертях, — я покачал головой.
— Нет, я не об этом. Пообещай, что не приговоришь их к казни, — я задумался. Вообще-то мыслишка о том, чтобы раз и навсегда выжечь эту заразу ни раз и ни два посещал меня, но нужно было что-то решать, а без ее помощи мне все же не обойтись.
— Обещаю. Какой бы приговор им не вынесли, казнить я их не буду, клянусь, — торжественно произнеся эти сакральные слова, я снова наклонил голову, чтобы слышать ответ Катерины.
— Хорошо, я тебе верю. Что я должна делать?
Дверь приоткрылась.
— Государь, Петр Алексеевич, Верховный тайный совет собран, — отрапортовал Репнин и скрылся, прикрыв за собой дверь. Ну что же, теперь, только вперед.
Собрать совет для Долгорукова оказалось плевым делом. Ну еще бы, гости-то все еще гостили в его доме, несмотря на то, включая всех представителей совета. Собрались они в большой гостиной, и сидели на диванах лениво переговариваясь между собой. Я стремительно вошел в комнату, стал посредине. Сейчас побольше пафоса.
— Алексей Григорьевич, члены Верховного тайного совета, в этот день объявляю я о своем намерение взять в жены Екатерину Алексеевну не позднее девятнадцатого января следующего года. Торжественное объявление о нашем будущем счастье состоится тридцатого ноября в Головинском дворце, коей останется за ней до самого венчания. С этого дня будет присвоен Екатерине Алексеевне титул ее высочество государыня-невеста.
Сказав все это скороговоркой, я развернулся и, не дав господам временщикам опомниться, выскочил за дверь.
Вернувшись в свои комнаты, я проорал с порога.
— Митька!
— Да, государь, — он материализовался передо мной мгновенно.
— Собирайся, мы уезжаем.
Выйдя из спальни, я в гостиной нашел Репнина. Тот сидел и вместе с Михайловым что-то составлял. Насколько я понял, это был проект устава для организующегося полка.
— Юрий Никитич, прикажи седлать коней.
— Уезжаем? — Репнин вскочил из-за стола.
— Да. Возвращаемся в Лефортовский дворец.
