Возможно, здесь была неблагоприятная обстановка. Духи требуют веры и любви и не реагируют на холодное научное отношение. Идеальный мастер церемоний, как заметил Ланни, был Парсифаль Дингл, который никогда не сомневался, что каждый дух был именно тем, кем он себя называл. Парсифаль говорил с ними дружелюбно, и они расцветали и раскрывали свои сокровенные тайны. Но с Ланни была только «эта старая телепатия». Он продолжал сомневаться, и в своей душе тайно пытался низвести этих теневых существ до статуса подсознательных автоматов. Независимо от того, насколько он пытался подражать голосу и манере Парсифаля, они не получали от него такого же душевного настроя.
Какова бы ни была причина, Отто Кан сказал, что он ничего не знает о румынском астрологе по имени Реминеску и никогда не имел ничего общего с этим шарлатанством. Вся идея была глупой и скучной. Он сказал, что бабушка Лорел Крестон была милой старушкой, но у нее не было много идей, и она возражала против участия своего потомства в войнах. Он сказал, что там было много китайских духов, все говорили сразу, но, по-видимому, они говорили на кантонском диалекте, который он не очень хорошо понимал. Это, по-видимому, было попыткой юмора в изысканной манере, к которой международный банкир привык на земле. Но когда он сказал, что все эти Линги и Лунги, Синги и Санги для него одинаковы, он был несколько менее изыскан. Когда Ланни познакомил его с мистером Фу, он извинился и сказал, что видит, что пожилой купец был культурным человеком, и что если он назовет какого-нибудь духа, который говорил по-английски, то он, Отто Кан, попытается установить с ним контакт. Но когда мистер Фу назвал своего бывшего делового партнера, то самый лучший контроль мог только описать его костюм и сказать, что его английскую речь было трудно разобрать.
Всё это очень разочаровывает. И когда Лорел вышла из своего транса, Ланни мог только рассказать своим друзьям о тех замечательных вещах, которые произошли в Германии и в Бьенвеню. Но это не убеждает других людей. Они говорят, что они верят вам, и, возможно, они считают, что они это делают, но это не то же самое, что видеть и слышать всё самим. Даже тогда, как заметил Ланни, мало кто может верить даже тому, что они видят и слышат. Все это противоречит полученному убеждению. С младенчества они впитали в себя мысль о том, что каждый ум в мире является отдельным анклавом, отключенным от всех других умов и вынужденным общаться с ними при помощи света и звуковых волн и других физических средств. Какие могут быть прямые контакты ума с умом, как тогда кто-нибудь может хранить секреты и как без секретов можно жить?
И если бы можно было предвидеть будущее, как можно было это вынести? Скептическая женщина-врач заявила: «Если бы вы могли предвидеть будущее, то вы могли бы изменить его, и тогда это было бы не будущее». На что теоретизирующий искусствовед ответил: «Если бы мы могли предвидеть будущее, то это было бы наше будущее, которое мы должны предвидеть и изменить его так, как мы этого хотим». Можно видеть, сколько осложнений это вносит в интеллектуальную жизнь. Это было похуже, чем теория относительности!
Они провели приятный вечер, обсуждая механизм вселенной, как падшие ангелы Мильтона — «о Провиденье, Провиденье, о воле и судьбе, Судьбе предустановленной и воле Свободной, наконец, — о безусловном Провиденье» [87]. Но, они не получили ни малейшего намека на то, что готовилось для них особенно в этот судьбоносный час. И Ланни Бэдд не узнал ничего нового о своей смерти в Гонконге. Этому путешествующему американцу не удалось получить эту информацию ни от загадочного медиума, которая, по-видимому, не зависит ни от времени, ни от пространства, ни с помощью обычных звуковых волн, распространяющихся со скоростью триста сорок метров в секунду. Они приняли участие в позднем ужине и легли спать вскоре после полуночи. Ланни не знал о других, но он заснул тяжелым сном того, кто провел прошлую ночь, сидя на твердом бортике, окружающем покрытый туманом пирс, и чьи ягодичные мышцы все еще болели от такого сурового испытания.
Когда он открыл глаза, было уже светло. Ему снился сон. Он был застигнут грозой и пытался укрыться от молнии. Этот сон смешался с его бодрствованием, и он не был уверен, что это было. В ушах стояли глухие звуки, и ему не пришлось долго лежать и анализировать их. Он слышал их слишком много раз в течение двадцати пяти трагических лет. Сначала в Лондоне во время Первой мировой войны, затем в измученной Барселоне, Мадриде и Валенсии. В последнее время снова в Лондоне и в Париже, и хуже всего, в течение нескольких ужасных дней и ночей на пляжах Дюнкерка.
