Опытный как в любви, так и в печали, Ланни сказал жене, что она нужна ему, и что она дала ему самое полное счастье, которое он когда-либо знал. Она ответила, что он любил так много женщин, и могла ли она заменить их всех? Он заявил, что пять женщин в течение двадцати шести лет были не такими уж плохими показателями, считая, что это происходило на Побережье Удовольствия и в светском обществе Парижа и Лондона, Берлина и Нью-Йорка. В таких местах такие показатели могли считаться эквивалентом жизни в безбрачии. «Никогда не забывай, дорогая», — сказал он ей, — «две из этих женщин умерли, а остальные трое оставили меня, поэтому я точно не был дон Жуаном. Только одна из пяти, это была Труди, поняла и сочувствовала моим идеям, и она не знала моего мира и никогда не могла бы мне помочь, как сможешь ты. Она это знала, и это терзало все ее мысли обо мне».
— Разве Мари не понимала твои идеи?
— Мари была обыкновенной леди из французских провинций, католичкой и консервативной, она любила меня. Но она всегда боялась нашей любви и смотрела на нее как на грех. Кроме того, она была неописуемо шокирована, когда я стал причиной нашей высылки из Италии, пытаясь помочь Маттеотти. Она порвала со мной и не видела меня несколько месяцев после этого.
Он рассказывал ей все эти старые истории, чтобы отвлечь её мысли. Он сказал ей, что с этого времени для него будет только одна женщина в мире. Если он когда-либо посмотрит на любую другую, то это будет только темой для её рассказов. И он сообщит об этом ей незамедлительно. Он знал, что это должно быть правдой, если она когда-либо будет наслаждаться миром, потому что таково было ее воспитание. Он неустанно рассказывал ей об этом и пытался уничтожить свое европейское прошлое. Он заверил ее, что он верит каждому слову епископальной формулы, которую он произносил: «любить и заботиться пока смерть не разлучит нас». Они прошли вместе несколько испытаний, он надеялся, что он достойно выдержал их, и он был уверен, что она тоже. Теперь у них была работа, они не могли оставаться бесконечно в Советской России и должны максимально использовать свои дни. Поэтому леди из Балтимора вытерла глаза и смахнула слезинку со своего носа. Здесь, как и в Яньане не было ни пудры, ни румян.
Вот такие причуды человеческой природы. Ланни поймал бы себя на мысли о Лизбет и ее отце и других людях на яхте
А потом Реверди. Он был другом Ланни, насколько он мог быть другом любого человека. Его хитрость была реакцией на его собственную слабость, на его несоответствие задачам, поставленным перед ним миром. Он был настроен утверждать себя, проявлять себя и для других и для себя. Он так старался заботиться о своей драгоценной персоне и о своем драгоценном состоянии, и о том, как неадекватно было его решение этой задачи! Оглядываясь назад, Ланни мог это видеть. Но кто там, оглядываясь назад, не может видеть промахи. Целые склады, полные промахов. Хранилища памяти!
И все эти люди на яхте. Гости три женщины. Офицеры и члены экипажа, с которыми Ланни прожил в повседневном контакте больше месяца, и чья жизнь была вверена ошибочному суждению Реверди! Каковы были их мысли и их чувства, когда ударил снаряд. Предполагая, что это был снаряд. И когда они оказались в темной поглощающей пучине? Ланни мог представить эту картину достаточно хорошо, так, как испытал такое недавно. Это было то, о чем он не рассказывал Лорел в деталях. Но он никогда не мог изгнать эти воспоминания из своей головы, и мир уже никогда не казался ему совершенно таким же ярким и жизнерадостным местом.
Через пару дней пришла вторая трансатлантическая телеграмма. — «Ланнингу Прескотту Бэдду Отель Континенталь Куйбышев в восторге важное задание ждет вашего возвращения сообщите когда готовы воздушный транспорт для вас и жены организуют никаких новостей о яхте Ориоль сожалею Чарльз Т. Олстон».
Ланни сказал: «Мой шестимесячный отпуск закончился. Что ты скажешь?» Его жена ответила: «У нас будет два или три дня, чтобы осмотреться в Москве, тогда мы сможем уехать».
