– Вы, милые люди, конечно, сильно пострадали. Мое вам сочувствие и сожаление, – продолжил Малюта, смотря на армян с хитрым деревенским прищуром. – Только не понимаю – мы-то как тут? Почему мы должны ворам мешать воровать? Они в своем праве.
– Это да, – согласился Варнак, и у армян сразу упало настроение – если они не получат сейчас помощь, тогда вообще непонятно, что дальше делать.
Варнак помолчал немного и веско добавил:
– Но Варуджан просит. И ему надо помочь.
– Помочь, – поцокал языком Малюта. – Помочь, конечно, надо. Ведь как поглядеть. Мы же мазурикам тем работать не мешаем. А что сведем их с терпилами – так это личное дело, как они все порешают. Мы-то и ни при чем, так ведь?
– Так, – кивнул Варнак, довольный тем, что его товарищ так все иезуитски вывернул и теперь никто не упрекнет в нарушении воровских традиций.
– Слышал я, что большие артисты работают, – подал голос Гуцул. – Гастролируют уже третий год. То ли из Запорожья они, то ли с Полтавы. С бродягами не общаются, сами по себе.
– И благо воровское не пополняют, – нахмурился Варнак.
– Считают, что ничего нам не должны, – криво улыбнулся Гуцул. – Но и мы им, значит, ничего не должны.
– Как их искать будем? – спросил Варнак.
– Я так понял, они по волчьим паспортам и бумагам все творят, – сказал Гуцул. – Значит, на них чернушкин хороший работает.
Баграм не встревал в разговор, только важно кивал. Он с трудом улавливал, о чем идет речь. Кажется, благо воровское – это воровская касса взаимопомощи. Волчьи паспорта – поддельные документы. А чернушкины – судя по всему, поддельщики документов.
– А паспорта левые они у карманных дел мастеров, по ходу, покупают, – предположил Гуцул и закашлялся. Потом продолжил: – Я слышал, в Запорожье щипачи раньше паспорта выбрасывали, а сейчас берегут. Продают каким-то фартовым.
– И как найти этих фартовых? – спросил Варнак.
– Со щипачами надо говорить, – подытожил Гуцул.
– У тебя в Кривом Роге вроде кто-то из карманников близкий был?
– Француз, – кивнул Гуцул. – Он там у них как бы центровой.
– Вот его и спросим, – объявил Варнак.
– Его еще уговорить надо, чтобы он нам своих людей сдал, – возразил Гуцул.
Варнак призадумался. А потом произнес голосом, не терпящим возражений:
– Маляву ты, Гуцул, Французу напишешь. А ты, Шалый, проводишь наших гостей до места. И дальше им поможешь. До тех пор, пока они не посчитают дело сделанным.
– Варнак, да я же…
– Шалый, слово сказано.
– Хорошо, – недовольно произнес фиксатый.
Но Варнак уже не смотрел в его сторону, потеряв к нему всякий интерес.
А Шалый ожег пахана взором – озлобленным, с долей презрения. И с каким-то нехорошим расчетом.
Баграм его взгляд поймал. Так смотрят, когда хотят кого-то подсидеть – что на работе, что в банде. Судя по всему, Шалый готовится поставить вопрос о первенстве. Но Баграм, конечно, о своих наблюдениях никому не скажет – он не сошел с ума, чтобы лезть в чужие дела. Да и Варнак, если не дурак, сам все заметит и примет меры. А если дурак или ослаб, тогда уступит дорогу молодым и хватким. Такая борьба всегда бывает в стаях, если они не связаны священными семейными узами. В семье все по-другому и старшинство не оспаривается. Поэтому Баграм был рад, что являлся частью семьи, а не стаи…
Мария Илизаровна много чего умела делать в жизни. Могла работать посудомойкой, могла крутить хвосты коровам в коровнике, могла класть шпалы. Бурная молодость на воле и в тюрьме приучила ее трудиться руками. Но это не значило, что такая деятельность была ей по душе. Она предпочитала наманикюренные ногти и терпеть не могла, когда под них забивается грязь и навоз. Поэтому сейчас делала все, чтобы не утруждать себя работой.
Благодаря заботливому сыну она имела возможность нанимать соседку для уборки дома, мытья посуды и прочих мелких дел. За вполне умеренную плату другая соседка готовила вкусные блюда.
Так и должно быть. Ведь Мария Илизаровна была из хорошей дворянской семьи Санкт-Петербургской губернии. Родственники ее были всегда достойными гражданскими и военными чинами. И она отлично помнила об этом, старясь соответствовать им и манерами, и образом жизни.
Мать и сын сидели в просторной комнате с камином на первом этаже двухэтажного дома. Съезжать из городской роскошной квартиры в это богом забытое место казалось Марии Илизаровне тогда, много лет назад, наказанием немного лучшим, чем тюрьма. Но она прижилась. И сейчас ценила и свежий воздух, и фруктовые сады, и наивных соседей, которым так легко морочить голову. Раньше здесь была деревянная халупа. Три года назад на ее месте вознеслось просторное каменное строение. Пришлось сыну немало походить по инстанциям, чтобы получить разрешение на него. Получил. Он всегда все получал, чего хотел. И даже больше.
Изящными пальцами держа чашку из тонкого китайского фарфора, она сделала небольшой глоток чая. Блаженно прижмурилась – чай сын достал настоящий английский, а не то сено, что называется «грузинским чаем», за который чаеводы получают от государства Героев Социалистического Труда, а от потребителей – заслуженные проклятия.
