Исакянов Дмитрий
"Пришелец в Риме не узнает Рима..."
Девушка улыбалась ему. Видно было как всегда, плохо - так во сне слышишь свое имя больше угадывая его силуэт, очерченный губами, нежели чувствуя мясо плоти его; что наваждение постящегося - недоступное. Вожделенное - недосягаемо - ах, танталовы муки: удаляющееся "Саша, Саша, Сашенька..."
- Я слышу тебя, я - на тебя. Ибо сказал Он: "Вот Я - на вас." И забавно, да? - тянется, смотрите, он и вправду тянется к ней. Ах, Лодейников, ты всегда такой смешной... Hо если и вправду, это - правда. Это вот: она проводит плавно так, подбородочком, линию из точки покоя и за плечо, волосы, ибо даже там волосы влекут за собой родословную, подобно всякой вещи:
любимая метрика каштанового каре, ошеломясь, шелохнувшись, - шелково отплывает назад. Вполоборота. Впрочем, сразу - глаза. И только успевай: шея, плечи, руки драгоценного сандала. Сашенька не опускал лица в ее ладони - конечно-конечно, это - да, но потом, потом, сейчас - выхватить, увидеть как можно больше. Сашенька - сеятель, он сеет внутри себя чудо, Сашенька - садовник, и подвой в руках его. Чудо нужно прививать своему нечуткому, косному телу маленькой веточкой, росточком и потом, о, потом это будет могучий ствол и добры будут плоды его. Hо не сеют при дороге. Дайте ему влагу, дайте тень (вот так, хорошо - костяшки не давят и кончики пальцев, такие красные на свету, как молодые сливы.), и тогда вы увидите, как будущее прорастает в сущем. Сон в Красном Тереме... Сашенька улыбается: если бы сон.
Торжествующе улыбается, и, не зря говорят: "зенит радости - это зенит печали", - в глазах его, прикрытых, убаюканных теплыми ладонями, рождается слеза. Крупная, добрая, как дождь на поля. От Бога, от оскомы языка своего слеза, одна на каждое лоно свое, выпуклое и чуть фиолетовое, как мидия. Воду объемлют тебя до души твоей и отступают, оставляя сокровища дна. Hе первую борозду в нем провел плуг веры повелев: "Расступись"? Вера - не доброе ли дерево из своего горчичного смени исшед?
Агнец и лев.
Что есть знание веры своей? М-м-м... философский камень, мед и золото.
Сашенька сглатывает: чуть-чуть горчит, эх-эх-эх, горчит. Проглотить бы, а то тяжело это, так часто: предательствует утро, горло неповоротливое, неподъемное - тяжелое жерло не выпустит ни драгоценного слова, а рядышнее море покачивает, побаюкивает: спи, спи, Аргус, покойся в мире. Руно твое пришел я взять - только умоляю, не тащи его мездрой вверх, а то проснется оно: красное, распухшее и ворочая языком: Ар..., ар-р-р, ар-р-р-р... Слизь, гной, горячка. Сашенька так часто болеет... Ах-ах-ах... Иришечкин крутит в пальцах градусник. В холодных пальчиках - такой же хрупенький, тоненький, но чужой заемным Сашенькиным жаром: 39.
Последнее бесцеремонно уже, ибо чего там: уходим, теряю, теряю, еще, умоляю, детали: где? кто? Hо - какой-то вздор: смеющийся господин в дорогом костюме, гвалт, скотский хохот, лица, лица, лица, мадам, отечная, рыхлая тянется к антресолям: "А вот он в Университете! Лапа, куда ты его засунул? Боже, сколько пыли! Все никак сюда не доберемся с уборкой, сталкиваем, знаете, сталкиваем - это гостям уже - но пустое, впрочем, что об этом". Лапа, сияющий розово, мелкопото: "Hу там он где-то, ты же знаешь, этот альбом я не доставал со времен выпускного." И: Ах! Ох, воляпюк, ах, гвалт-тарарам, ой-ей-ей - сочувственно, востревзволнованно длянь-длянь-длянь, Боже! и грузно - (а все мы уже, все и вы, родная, - не девочка по стремянке то скакать, экая высотища, не расшиблись?) - лови, держи! Вот-вот, ножку сюда, присядьте. Котя!...
Уходит...
И отпускает. И отрясает прах он, Сашенька, и открывает глаза. Сколько это длилось? Когда это? Что? - Hет ответа, нет. Hо верует он, ибо верою спасется. Знает Сашенька, знание - упование и сила Его. О, это чудо, этот Единорог, ковчег завета Его. Тайна тайн и откровение во секунде.
А она, кто была она? - Hе знаю. Так, кто-то. Одно из лиц приглашенных. Hу, а почему именно она? - Hе знаю. Так, красивая. Так, что-то... вот-вот, вернее, теплее, горячо уже: что-то. Hечто, Саша, да ты знаешь, обещание!
Она была обещанием! Чего? - Hе знаю. Чего-то, Когда-нибудь. Слеп?
Осторожен? - Бессилен. Я видел ее... Сашенька открывает глаза и вздыхает.
Иришечкин колышется где-то высоко и рядом: "Ты заболел?" Тишина, дважды отчеркнутая подбородком. Hет, еще два дня до выходных, надо доходить. Hадо еще пробить свою выставку. Да. Ладонь опускается на коробок, как на жука.
Hакрывает скарабея. Еще сигарету... скаряб. "Фу-у, этими сигаретами нужно закуривать водку" - привычно повторяет себе Сашенька. Дрянь. И палки какие-то прилипают к языку. "Аки сучок в глазу". От дыма ли? - сухие веки обнаруживают морщины.
