— Я не знаю, Анхсенамен, я не могу сказать. Возможно, мы сумеем проскользнуть мимо них в темноте, если боги дадут нам жизни до ночи. Возможно, мы покинем все вместе корабль и попытаемся переодетыми добраться до Мемфиса и заплатить за проезд до Кипра. Возможно, мы остановимся, будем драться и победим. — Рот Тоаса скривился в усмешке. — Все это звучит не очень правдоподобно, да?
— И если нас схватят…
— Ты должна сделать свой выбор. Что до меня, то я не собираюсь сдаваться живым.
Она медленно кивнула, и он увидел, как ее тонкие плечи выпрямились. Она спокойно сказала:
— Это неправильно. Найди мне лодку и позволь мне дожидаться их на реке.
— Что? — крикнул он. — Ты оставишь нас и вернешься к… К тому, что ожидает меня, если я останусь с тобой.
Она улыбнулась, но он увидел, как дрожат ее губы.
— Мне нет никакого смысла оставаться здесь, а твоей жизни — всем вашим жизням — пропадать. Позволь мне вернуться, так, чтобы ты мог уйти с драгоценностями, и помни меня, Тоас.
Он удивленно покачал головой в шлеме.
— Я никогда не пойму тебя, девочка, — сказал он. — Ты поставила два царства за их головы и плыла к открытому морю с шайкой головорезов вне закона, утащила богатства Египта из-под носа у фараона, чтобы оплатить свою дорогу, — а теперь ты отказываешься от маленького шанса, что у тебя есть, уходя с дружественного корабля к людям, которые хотят тебя убить.
Затем он решительно продолжил:
— Но это неправильно, моя дорогая. Это небольшое дело: несколько мертвых дворцовых стражников и кража тебя, и все хлопоты, которые мы доставили царю, и вся добыча, которую мы от него получили, — он будет гнаться за нами и будет прав! — Он положил руку на ее плечо и улыбнулся. — Нет-нет, оставайся со мной, девочка.
Она вздрогнула всем телом от твердости его панциря. Он нежно погладил ее волосы и поцеловал в лоб.
Она тихо засмеялась и прошептала:
— Так любят Люди Моря?
Он ближе придвинулся к ней, но вспомнил, что за ними наблюдает целый корабль красноруких грубиянов, и отпустил ее.
— Позже, — сказал он мягко и радостно. — Но ненамного позже, моя дорогая.
Пепи, ухмыляясь, поднялся по лестнице.
— Это призвание — быть капитаном, мой господин Тоас! — сказал он. — Это умение руководить людьми, — если они не идут за тобой сами, — побить некоторых из них по их толстым черепам. Хи-хи! Слушай раба, наставляющего капитана. — Он сидел на корточках перед ними — черный паук на солнечном свету. — Но что теперь, а? Как мы избавимся от наших друзей?
— Мы не сможем этого сделать, я думаю, пока ты не придумаешь какой-нибудь план, — сказал Тоас.
Пепи почесал в затылке.
— Нет. Нет никакого плана, мой господин, ни одного. Мой бедный ум совершенно притупился из-за этой тошнотворной качки. Я могу только предложить, чтобы мы снова начали грести, вместо того чтобы говорить об этом.
— Хм, да. Дай людям минуту-другую отдохнуть. Я думал, однако, об этом. Ты достаточно хорошо знаешь Египет, Пепи. Каковы наши шансы проскользнуть на берег под видом простых крестьян?
— О, как и шансы выбросить тысячу шестерок подряд, играя в кости. Ты не думаешь, что весь Египет выйдет на улицы ради нашей крови и награды, назначенной фараоном? Как ты обманешь даже глупейшего из феллахов, обрядив кого-то из нас в его наряд? Нет, я умру на борту корабля, спасибо, и потом кто-нибудь еще съест рыбу, которая съест меня. Хи-хи!
Тоас устало кивнул. Ветер шевелил перо на его шлеме — ветер, жаркий, сухой ветер Египта, проклятый ветер, дувший с севера.
— Мы можем снова отправиться дальше, — уныло сказал он.
— Мы можем убежать от них даже сейчас, ты знаешь, — сказал Пепи. — Или, если мы должны принять бой, — ну, если ты можешь сделать так, как сделал только что, мой господин капитан, я не возражаю. Кого вы, критяне, называете Аписом — быка Миноса? Да, ты стоял, смотрел на них и пронзал их клинком, как сам бык Миноса.
Тоас снова обратился мыслью к Кипру, к крупному рогатому черному скоту, который пасся на диких высокогорных пастбищах его отца, и к священным боям быков, еще устраиваемым некоторыми из изгнанных критян каждый год. «Если он был единственным быком, если остальные были людьми, которые бежали, кричали и падали под копыта и рога, доставь Анхсенамен домой на Кипр…»
Вдруг он встал совершенно неподвижно, и они смотрели на него, ничего не понимая. И девушка думала, что ей знакомо такое выражение лица, выражение лица человека, который видит божественное откровение. Ее отец бывал таким очень часто, возвращаясь из храма Атона, — но у Тоаса был более сильный Бог, и она, дрожа, перебирала пальцами амулет на шее.
— Бык, — тихо сказал он. — Эй, эй, ради всех богов, черный бог со старого Крита!
— Что? — сказал Пепи.
Тоас повернулся и крикнул своим людям. Бросили якорь, блеснул металл. «Но это плотнические инструменты», — изумленно подумала Анхсенамен. Они распиливали каюту и палубы, они толпились в смятении тел и голосов, а Тоас носился среди них подобно разбушевавшемуся урагану.
— Что это? — закричала она. — Почему мы не плывем? Что ты делаешь?
Он бросил на нее неожиданно яркий, веселый взгляд.
