Дева-плясунья из Сирии, кудри окутав вуалью,Нежным взором осветит сумрак харчевенки чадной.Щелкают кастаньеты, время шажки отбивают,Губы цветут улыбкой, от хмеля щеки румяны.«Слушай, усталый путник, разгоряченный дорогой,Путь на время оставь, остановись на мгновенье!Здесь и вино, и пиво — отдохни хоть немного!Здесь есть плоды и цветы, и лиры звонкое пенье!В нашей беседке прохладно и так спокойно.Слушай — пастух в уголке на свирели играет.Этот печальный напев навсегда ты, о путник, запомнишь.Дешево наше вино, но, покуда ты дремлешь, усталый,Будет оно ручейком с нежным пением течь в твою чашу.Эти цветы — золотые, как солнце, и, словно вино, они алы,Греются в солнце полуденном — видел ли краше?Бледные лилии — их у ручья собирали дриады —Кудри сирен украшать достойны хрупкой коронойЕсть у нас сыр в корзинах, хлеб и плоды из сада,Сочные сладкие сливы вот-вот от спелости лопнут.Яблоки здесь и орехи висят на ветвях склоненных.Руку лишь протяни — здесь сон, и любовь, и услада,Гроздья тутовых ягод висят над ослиным загоном,Дыни на солнце греют бока у изгороди сада…Эй, погонщик! Осел твой устал, запылился.Слышишь — цикады звенят в гуще лоз виноградных.Ты привяжи к оливе Весты любимца,Там, где в камнях под сосной ящерки резво играют.Будь же разумен — дай полудню минуть спокойно.Жаждущему работа — с кубком лежать ленивоС белым венком на кудрях, деву обняв рукою,Здесь, на старой скамье, в тени шелестящей оливы.Смерть забирает всех — унылых ли или веселых.Будут ли там, под землею, венки, и вино, и поцелуи?Кубки наполни вином! Прочь печали, начнем же застолье!Смерть шепчет: «Что же, сегодня пируй — вдруг завтра приду я?»Несмотря на то что свои любимые стихи трибун читал без выражения и монотонно, слова мгновенно вызвали в моем воображении видение жаркой пыльной дороги, забитой людьми, грохочущими повозками, едущими туда и сюда к непонятной цели. А рядом с нею. В стороне от нетерпеливых криков торопливых путников и бесконечного вращения колес, таились в прохладной тени наслаждения маленькой харчевни, в которой застыло время.
Стихи говорили о чистых чувственных наслаждениях, и все равно, несмотря на их мрачное завершение, я никак не мог отделаться от мысли, что их можно истолковать аллегорически. Конечно же, эта картина напомнила мне другие, потрясающе похожие, созданные бриттскими бардами, превозносившими удовольствия Каэр Сиди. И в то же самое время эти песни, или очень похожие на них, орали в харчевнях деревенщины, восхваляя блуд. Это сходство усиливалось последующими воспоминаниями солдата.
Намереваясь прервать череду все более печальных воспоминаний, я спросил Руфина, как он попал в Испанию.
— Рассказывать-то недолго, — ответил он, — хотя на деле все бы по куда как дольше, а временами и куда труднее. Я уже сказал тебе, что мой благородный начальник, комес Велизарий, был отозван в Константинополь. Если бы он остался, то моя судьба, несомненно, была бы связана с его судьбой. Однако с его отъездом и после всех тех поражений, которые мы в то время претерпевали со всех сторон, у меня не оставалось ни видов на будущее, ни надежд — старый калека-ветеран, запертый в осажденном городе.
