Из его речи я сразу понял, что за ним стоит главнокомандующий, но меня охватило любопытство, и я воспользовался возможностью узнать чуточку побольше о том, что лежит за всеми этими таинственными приездами и отъездами. После того как в каменную комнату внесли два увесистых сундука, Яков попросил меня запереть дверь на засов и показал, что он привез.
Да, скажу тебе, я действительно был поражен тем, что увидел! Еврей открыл сундуки, и, когда он поднял крышки, я увидел, что они были полны монет. Меня даже не количество их поразило, а качество. Это были не легковесные презренные солиды, которые мы получали для платы варварам, служащим интересам Империи, даже не жалкие мелкие монетки из золота низкой пробы, которые временами доставляли моему гарнизону в качестве частичной выплаты аннонэ.
Нет, там были плотно уложены между большими листами бумаги, слой за слоем, прекрасные золотые солиды. И они были действительно прекрасны! Не стертые, не обрезанные, что было в ходу еще со времен, как Александра (того, которого называют Ножницы) поставили дискуссором, для того чтобы «реформировать» денежную систему. Нет, в каждой из них были полных четыре скрупула веса до пылинки! Последний раз я видел такие монеты во дворце префекта в Александрии. Я не задавал вопросов, но догадывался, что Яков наверняка получил их еще горяченькими из дворцового Оффициума в Сакрэ Ларгитионес в самой Равенне. Поскольку прокураторы, отвечающие за их выпуск, настолько скупы, что даже какой-нибудь исавр мог бы показаться щедрым по сравнению с ними, и поскольку император последние годы должен был жестоко урезать расходы на разведку, то не надо было быть Улиссом, чтобы догадаться о том, что грядет нечто этакое.
Мои подозрения превратились в уверенность, когда неделей позже Яков забрал сундуки и под охраной перенес их в старое рыбачье суденышко, купленное им в гавани. Он отказался от моего предложения дать ему эскорт и отплыл один на запад, через пролив. Один из моих дромонов донес, что видел, как его лодка шла в залив Тартесса, и вот тогда я уже точно понял, что пошла большая игра. Если это золото пойдет в Испанию, то, значит, сам император разрешил эту операцию. Ведь, как ты знаешь, передавагь золото варварам совершенно противозаконно.
Мы быстро стали узнавать все больше и больше — на моем посту трудно было бы этого не узнать, как бы ни ограничивали меня мои начальники. Септон — это сторожевая башня, с которой Империя смотрит на Испанию, и все новости из этой страны проходили через мою канцелярию. Мы с радостью, конечно же, узнали о восстании жителей Корду-бы против короля Агилы, и, когда за поражением короля последовало восстание одного из его могущественнейших приближенных, Атанагильда, мы стали надеяться на великие дела. Император всегда умел с выгодой пользоваться раздорами среди варваров, да и нам наконец предоставлялись большие возможности.
Мои надежды явно разделяли и в высших кругах, поскольку главнокомандующий вскоре прислал приказ о том, чтобы наши нумерусы постоянно держались в боевом порядке. Я был горд собой — они и так были готовы, но к обычным учениям добавил еще и подготовку к высадке на чужом берегу.
Хотя никаких официальных приказов к нам не поступало, мои люди ликовали, воображая, что настал тот долгожданный миг, когда Испания снова будет присоединена к Империи. Король Агила и Атанагильд вцепились друг другу в глотку, и с каждым новым кораблем, прибывавшим в Септон с востока, к нам приходили известия о том, что Византия вооружается.
Наконец пришла весна, а с ней и такой поток приказов, оружия для арсенала, запросов на корабли, какого я вряд ли упомню со времен высадки Велизария на Сицилии. Затем пришли новости, которые для меня были как дар Божий, флотом при вторжении в Испанию командовал не кто иной, как старый друг моего отца и мой благодетель сенатор Либерии!
В должное время имперский флот прибыл и встал на рейде, его паруса покрыли всю бухту. Когда я поднялся на борт флагмана (я узнал его по пурпурному парусу), Либерии принял меня как сына Должен признаться, я плакал, вспоминая, насколько они были близки с моим отцом. Либерии остался единственным знакомым мне живым человеком из того ушедшего мира, и теперь он отчасти заменил мне отца.
Поначалу я не мог поверить этому радостному известию, ведь ты знаешь, что Либерии был к тому времени уже очень стар Однако, несмотря на все его годы, он был бодр, как будто был в четыре раза моложе своих лет. На нашем первом военном совете он размахивал мечом над головой, заявляя, что пришел отомстить за свои личные обиды, которые претерпел от рук визиготов «совсем недавно». Это было обычной шуткой в офицерской среде. Верно, что визиготский отряд однажды напал на Либерия, и его чуть не закололи насмерть. Это покушение было совершено, когда он был преторианским префектом в Галлии… всего лишь сорок лет назад!
