Женщина склонила голову к плечу, не то чтобы лучше меня разглядеть, не то задумавшись над увиденным. Я смотрела ей в глаза – в глаза, которые преследовали меня с детства. Они остались прежними – жидкими, нечеловеческими, но ужас, который они так долго внушали, пропал. Можно ли ужасаться в мире, переполненном такой красотой?
– Будем биться, – пробормотала я.
Кем Анх не шагнула ко мне, даже руки не подняла. Она еще миг вглядывалась в меня, а потом с улыбкой покачала головой и отвернулась к камышам и лесным зарослям. Вслед за ней отвернулся Ханг Лок, тоже уходя обратно в легенду.
Я метнула нож – не в надежде попасть, а ради красоты сверкнувшего на солнце лезвия. Как я и ожидала, Кем Анх обернулась, поймала его и, закрутив в пальцах, отбросила. Когда они вместе с супругом шагнули в чащу, я не подумала их догнать. Трое, а отныне Двое, ушли в лабиринты Дарованной страны.
Я повернулась к убитым. Трупы были великолепны даже в неподвижности смерти. Поднялся ветер. Он рванулся сквозь камыши, высвистывая ноты, просторные, яркие и тонкие, как мир, и каждая, возникая, изменялась и исчезала, едва я пыталась яснее ее расслышать.
Вот моя история, любимый. Моя, но в то же время и твоя.
Вуо-тоны отыскали меня на острове три дня спустя – их узкий челн показался из теплого утреннего тумана: татуированные фигуры молчаливее идолов, и даже весла замерли, когда лодка скользнула к берегу. Свидетель стоял на носу, поставив ногу на борт. Он спрыгнул, когда лодка была еще в полутора шагах от полоски песка, легко приземлился и долго смотрел на меня.
– Ты жива, – наконец заговорил он.
Я кивнула, но осталась сидеть на месте. Я не пыталась выбраться с острова. Если я была нужна Ананшаэлю, он знал, где меня искать.
Первый день я жгла тела. Я уложила Коссала и Элу, Рука и Чуа на большую груду сухого камыша и едва не до полудня трудилась, добывая огонек трением палочки о кусок плавника, а потом следила, как огонь пожирает кости и мясо. Четыре воина ушли, полностью развоплотились, но тела их горели ярко, словно в них сохранилась жизнь.
Синна я не стала сжигать. Бронзовым ножом я отделила его голову от тела и до вечера обдирала с черепа кожу, выковыривала глаза, вычерпывала мозг – он казался тяжелее и плотнее человеческого, – а потом до блеска отмывала кость в реке. Очистив и высушив, я положила его на верхний ряд черепов, набила глазницы землей и посадила в них две речные фиалки.
Я долго стояла, вглядываясь в этот памятник. Для народа Домбанга этот остров – священное место, где обитают боги. Я не нахожу в нем святости – не более, чем в любом месте, где мой бог развоплощает живых, – но он красив. Я улыбалась, укладывая в стену череп Синна: он был великолепным созданием, и мне представлялось естественным, что его останки столь же прекрасны.
Следующие ночь и день я просидела на берегу, слушая птиц и провожая взглядом облака. Я ждала, что мой бог приберет меня к себе, но вместо бога появился свидетель вуо-тонов в длинной лодке.
– Ты жива, – повторил он.
Спохватившись, что с первого раза не ответила, я встала на ноги и улыбнулась ему:
– Да. Одна я.
– Трое вернули тебя.
Я поразмыслила, не сказать ли ему, что его боги – вовсе не боги, а пережитки почти забытой расы, но решила не говорить. Люди вольны поклоняться, кому им угодно. Не мое дело отбирать у других веру.
– Их теперь Двое, – ответила я.
Он заморгал:
– Боги…
– Желали достойной их охоты. Они ее получили.
Я указала на череп. Он был крупнее человеческого. И толще.
Свидетель подошел к нему, поднял к небу и долго смотрел в забитые землей глазницы, а потом благоговейно опустил на место. Когда он повернулся ко мне, его глаза были полны слез.
– Куда тебя отвезти?
– Домой, – улыбнулась я.
Я говорила не о Домбанге. Моим домом, настоящим домом, был Рашшамбар. Был моим домом, когда я еще и имени его не знала. Однако я задержалась в Домбанге на год с небольшим. Я вернулась в город и, еще не залечив раны, поняла, что теперь не одна. Все же не одна я вышла живой с того острова.
В моем сердце пела любовь, последний дар Элы, и ты подрастал во мне – крошечный, с каждым днем становясь все больше. Ты – дитя дельты, сын, зачатый в хижине вуо-тонов. Твой отец был сыном вашего города, и ты последний из его рода, последний потомок Гока Ми. Не знаю, как ты распорядишься этим фактом. Возможно, для тебя эта история ничего не значит, но она принадлежит тебе столь же, сколь и мне, и ты вправе ее знать.
Я задержалась в городе, чтобы родить и вскормить тебя. Ты с самого начала был большеглазым, смешливым ребенком. Плакал редко, а твой смех звучал песней. Трудно было тебя отпустить, но я осталась в долгу за молитву, на которую был дан ответ там, на островке в дельте. Одной осенней ночью, едва отлучив тебя от груди, незадолго до прибытия аннурских легионов и начала блокады, я положила тебя на алтарь в храме Эйры, вверив жрицам, жрецам и самой богине, – пусть растят и оберегают тебя, мое единственное дитя. Я и сейчас словно вижу тебя в этом храме в сиянии белого света и благоухании жасмина. И я улыбаюсь.
