— Сальваторе был грубым… нервным… непредсказуемым. Мы стояли на краю пропасти и толкались в шутку. И вдруг он столкнул меня вниз. Просто так.
— Но вы об этом никогда не упоминали после падения.
— Я не помнила.
— И вы вышли замуж за Сальваторе?
— Говорю вам, я ничего не помнила.
— Кто же вернул вам память?
— Ты задаешь мне вопрос, ragazzo?[24]
И снова расплющенная морда демона. Падший ангел, порочный, лукавый, открывший правду этой молодой женщине, чтобы подтолкнуть к мести. Судя по настенным часам, у меня оставалось всего три минуты.
Когда я снова взглянул на Агостину, ее губы были растянуты в гнусной, развратной ухмылке, причем уголки рта были вывернуты в разные стороны: один вверх, другой вниз.
Я закашлялся, но решил идти до конца:
— Дьявол подсказал вам правду, так ведь?
— Да, он явился мне в глубине моего сознания…
Она просунула руку под блузку и стала ласкать себе груди. Мне вдруг показалось, что по комнате расползается страшный холод.
— Он вами руководит?
К холоду присоединился приглушенный запах, тошнотворный и гнилостный.
Она опустила руку и просунула ее между ног.
— Это было как сон… — прошептала она. — Да, он приказал, но его приказ был лаской… наслаждением… Давно ты не трахался, ragazzo?
— И это он внушил вам способ убийства?
Внезапно Агостина задержала дыхание, потом медленно выдохнула, словно коснулась чувствительной точки своего лона. Глаза у нее сузились, как у лисы, и она продолжала мастурбировать.
Казалось, в комнате становится все холоднее, а зловоние усиливается. Несло застоявшейся водой, тухлыми яйцами и почему-то ржавчиной. Нечто среднее между запахом экскрементов и металла.
— Вы же чудесно исцеленная, — процедил я сквозь зубы. — Ваше исцеление, физическое и духовное, признала сама Римско-католическая апостольская церковь. Почему же вами движет Сатана?
Агостина не ответила. Вонь стала непереносимой. Изо всех сил я старался подавить чувство, что здесь, в этой комнате, кроме нас присутствует кто-то третий.
Агостина перегнулась через стол. Ее взгляд был затуманен:
— Ну что, нашел жерло?
Вдруг она вскочила и обняла меня за шею. Она лизнула мне ухо, и ее смех оглушил меня. Язык у нее был жесткий и шершавый.
— Не расстраивайся, котик, жерло тебя найдет, оно…
Я отшвырнул ее от себя, охваченный тем же омерзением, что и в Богоматери Благих дел, когда меня осквернил тот таинственный взгляд. Теперь по комнате кружились вихри: стужа, ветер, зловоние. И еще — тот, «другой».
— Хочешь, я возьму в рот, — шептала она, — как проститутка… как лесбиянка…
— Вам известно имя Манон Симонис?
Она вынула руку из-под стола и понюхала:
— Нет.
— А Сильви Симонис?
— Нет, — проговорила она, облизывая пальцы.
— Сильви убила свою дочь Манон, решив, что в ту вселился дьявол.
— Никто не может нас убить, — засмеялась Агостина. — Он защищает нас, понятно?
— Что вы должны делать для него?
— Я оскверняю, опустошаю. Я — недуг.
Голос ее стал густым, тягучим, хриплым, болезненным. В то же время мне показалось, что в конце всех ее слов слышался нестройный свист.
Я попытался ее спровоцировать:
— Кого ты оскверняешь здесь, в тюрьме?
— Я символ, ragazzo. Моя сила просачивается сквозь стены. Я не даю покоя педерастам из Ватикана. Я всех вас затрахаю!
— Вас защищают адвокаты Папского престола.
Агостина разразилась низким блудливым хохотом, по-прежнему держа руки между ног. Она похотливо прошептала:
— А ты и правда самый большой придурок из всех полицейских, которых я знала. С чего ты взял, что эти ублюдки меня защищают? Они следят за мной, нюхают мне задницу, как псы течную суку.
В этом она была права. Администрация понтифика действительно стремилась ограничить возможный ущерб, но больше всего им хотелось держаться поближе к «своей» чудесно исцеленной, чтобы разобраться в тех явлениях, которые происходили в теле и душе Агостины.
Она обхватила себя за плечи, содрогаясь, как будто только что пережила сильнейший оргазм, наслаждение, сотрясавшее все ее тело.
— Он сказал мне, что ты придешь, — прорычала она неузнаваемым голосом.
— Люк Субейра? Полицейский с фотографии?
— Он сказал мне, что ты придешь.
Спазм скрутил мне желудок: Агостина говорила о бесе, она
— А знаешь, где я брала насекомых? — Она ухмыльнулась с издевкой. — Все просто. Мне достаточно дотронуться до себя… Я истекаю смрадом, мое влагалище разверзается, как разлагающаяся падаль. И тогда слетаются мухи… Чувствуешь, ragazzo? Я призываю их своим лоном… Они сейчас прилетят…
Опустив голову, она что-то забормотала нараспев. Быстро выкрикивала слова, раскачиваясь взад и вперед. Вдруг глаза ее закатились, были видны одни белки.
Я наклонился, прислушиваясь. Агостина говорила по-латыни.
Одно за другим я разобрал слова, которые она твердила: «…lex est quod facimus, lex est quod facimus, lex est quod facimus, lex est quod facimus»
«ЗАКОН — ЭТО TO, ЧТО МЫ ДЕЛАЕМ».
