Присягнувшие Тьме полностью

— Нет. Мне надо только посмотреть картотеку. Через час вы снова будете в постели.

Минута — и мы оказались в центре здания. Мы шли по коридорам, как по отсекам грузового судна, открытого порывам шквального ветра, который хлещет в него дождем.

— Что вы ищете?

— Акты гражданского состояния. Свидетельства о смерти.

— Нам этажом выше.

Лестница, новый коридор, потом мужчина потянулся со связкой ключей к одной из скважин. Еще один ключ, и мы попали в большой зал, освещаемый косыми вспышками молнии.

Он повернул выключатель. Помещение походило на библиотеку. Металлические стеллажи с пожелтевшими папками образовывали несколько проходов. Слева одинокий стол. На нем новехонький компьютер.

— Вы умеете с ним обращаться? — спросил я.

— Нет. У меня собака. Я делаю обходы. И все.

Я повернулся к полкам:

— Это архивы?

— А вы как думали? Кафетерий?

— Я хотел спросить: у вас еще сохраняют бумажные копии каждого свидетельства?

— Я ничего не знаю. Все, что я могу сказать, — эти придурки вечно завалены кучей бумаг и…

Я нырнул в проход между стеллажами и стал изучать дела. Рождения, браки, смерти: все находилось здесь. Одна стена была посвящена усопшим — с послевоенного времени до наших дней. Я быстро нашел восьмидесятые годы.

Я взял папку с надписью «1988» и пролистал карточки до ноября. Свидетельства на имя Манон Симонис не было. Руки у меня дрожали. Я внезапно взмок. В декабре тоже ничего. Я поставил папку на место.

Мне оставалось проверить только одно.

Ночью Ле-Локль выглядел еще более дико, чем Сартуи. Дома-бункеры, иссеченные дождем, и звучавший у меня в голове голос отца Мариотта, объяснявшего, почему Манон похоронена по другую сторону границы:

— Ее мать хотела избежать шумихи и тому подобного…

Кладбище находилось на краю города. Поставив машину на стоянку, я взял фонарик и пошел по сосновой аллее, затем перелез через изгородь и свалился в лужу на другой стороне.

Смерть уничтожает различия между людьми. Кладбища тоже. Памятники, кресты — это каменные засовы, запечатывающие все: жизни, судьбы, имена. Я шел вперед и прикидывал, какая мне предстоит работа: шесть аллей, по несколько десятков могил в каждой. По самым скромным подсчетам, три или четыре сотни надгробных надписей, которые надо расшифровать.

Я начал с первой тропинки, выставив вперед фонарик. Дождь был такой сильный, что превратился в сплошную завесу. Ураганный ветер лупил по груди, спине, бокам с силой боксера, набросившегося с остервенением на чужака, который повис на канатах.

Первая аллея: Манон Симонис нет.

Вторая аллея: Манон Симонис нет.

Третья, четвертая, пятая: Манон Симонис нет.

Луч моего фонаря скользил по крестам, именам, приближая меня к ошеломляющей правде. Когда я понял эту правду? Сколько секунд тому назад мое предположение превратилось в абсолютную уверенность?

В конце шестой аллеи я рухнул на колени.

Ребенок не умер в 1988 году.

Это была хорошая и плохая новость.

Хорошая — Манон выжила после покушения на ее жизнь.

Плохая — девочку спас дьявол.

Она «обручилась с Тьмой», и она убила свою мать.

Прежде всего разобраться со Стефаном Сарразеном.

Жандарм всегда знал, что Манон осталась жива. Начав расследование убийства Симонис, он неизбежно должен был поднять дело 1988 года. Он говорил, что документы не сохранились, но он лгал, теперь я в этом не сомневался. Он должен был также связаться с Сеттоном, ставшим префектом, и другими следователями. Он все знал. Почему он не сказал мне самого главного?

Я снова пересек границу, все во мне кипело от гнева.

Я пытался восстановить в памяти факты того времени.

Ноябрь 1988. Опасаясь любопытства журналистов, мать и сыщики, проводившие расследование, договорились скрыть, что ребенок выжил. Судебный следователь де Витт, начальник следственной группы Ламбертон, комиссар Сеттон, адвокаты — все молчали. Что касается прокурора, для разнообразия он произнес что-то маловразумительное, и все.

Тайна следствия под двумя замками.

Декабрь 1988. Сильви Симонис переживает период напряженного разочарования. Она только что убила свою дочь, чтобы убить в ней дьявола, а ребенок выжил. Что она может думать? Я догадываюсь: христианка Сильви видит в этом воскрешении деяние Господа. Как в истории с Авраамом. Яхве не хотел, чтобы она принесла в жертву свою дочь. Сильви дает Манон еще один шанс. Без сомнения, чудо очистило ее душу и изгнало Зверя.

То, что было дальше, я представлял себе довольно ясно. Сильви вырастила Манон в тайне, где-то в долине Юра. Или где-нибудь еще. Теперь одна деталь обрела новый смысл: переводы со швейцарского счета в течение четырнадцати лет. Эти деньги предназначались не шантажисту и не самой Сильви, а учителям дочери! Кто они были? Жила ли Манон в Швейцарии? Носит ли она свою настоящую фамилию?

Сарразен готов был заговорить.

Он дал мне свой домашний адрес. Жил он не в казармах Трепийо, а в отдельном домике у южного выезда из Безансона, в поселке, называвшемся Ле-Мюло. Сарразен говорил мне о «хибарке» на отшибе. Я обогнул город и увидел указатель.