Я пересмотрел кое-какие из своих выводов. В частности, по поводу образка Михаила Архангела. Я ошибался. Люку она была нужна не для защиты, а для того, чтобы указать путь мне. Он хотел, чтобы я узнал о существовании жерла и как можно быстрее понял, зачем ему понадобилось в него лезть. Люк вел свое расследование не так, как другие: он устроил встречу с ангелом Тьмы!
Единственный вопрос, который сейчас был важен: что он вынес из комы? Вернулся ли он без всяких воспоминаний, или получил то, чего хотел? У меня уже был ответ. Лора сказала: «Он что-то видел».
— Месье, объявили ваш рейс.
Неуверенной походкой мы направились в зал регистрации. Паспорт, посадочный талон. Не живее боксера в нокауте мы доползли до своих мест в салоне. Когда стюардесса начала обычный инструктаж, мы уже спали глубоким сном. Два странника, месяцами не ночевавшие в гостинице.
Во Франкфурте мы снова превратились в двух блуждающих призраков. На этот раз зал первого класса светился роскошью и был полон деловых людей, уткнувшихся в «Геральд трибюн». Я не замечал их косые, подозрительные взгляды. Усадив Манон в кресло, я пошел поискать что-нибудь поесть. Кофе, кока-кола, легкие закуски. Но ни к еде, ни к кофе мы не притронулись. Только отхлебнули кока-колы, чтобы вымыть из нутра накопившийся ужас.
Через несколько часов под нами уже светились огни Парижа. Я наклонился к иллюминатору и снова окунулся в холод, тьму и дымы столицы. Но даже через стекло я чувствовал, что такой стужи, как в Кракове, здесь быть не может. В Польше мороз терзал постоянно, оледенение возвышало всякую деталь, выявляя суть. А Париж тонул в унынии, грязи и безразличии. В тине, которая смешивает улицы и время в единую слякоть. Однако я был счастлив, что снова оказался в этой серости. Хроническая скука — моя природная экосистема.
Запруженная транспортом магистраль. Барабанит дождь. Я открыл окно такси и жадно дышал.
Запах мокрого асфальта, выхлопные газы, свист потревоженных шинами луж. И водители, застывшие в своих машинах, словно в стоп-кадре.
Когда такси затормозило наконец на улице Дебеллем, меня охватил трепет новобрачного. Как Манон воспримет эту новую жизнь? В моей квартире? Она никогда не была в Париже.
Я торжественно провел ее по моей знаменитой лестнице под открытым небом. Она лишь вежливо и отрешенно улыбнулась. Потрясение, пережитое в Кракове, пробудило в ней испуганную девочку прежних времен. Я сам еще был в шоке. Однако сквозь страх и отвращение из глубин моего существа рвалось другое чувство. Лихорадочное возбуждение вместе со странным оцепенением. Любовь?
В гостиной Манон опустилась на диван. Я предложил ей чаю, она отказалась. От алкоголя тоже. Она словно застыла, так и не сняв теплую куртку. Оставалось самое трудное: объяснить ей, что я должен совсем скоро отправиться в Отель-Дье. Ее реакция меня не удивила.
— Я поеду с тобой.
Впервые после Кракова она произнесла больше трех слов подряд.
— Невозможно, — уговаривал я ее. — Я должен принимать меры предосторожности. Защищать тебя.
— Я даже не знаю, где нахожусь.
Вдруг мне стало жалко ее до слез, в прямом смысле — до слез. Я нутром ощутил ее боль. Ее грусть была моей грустью. Ее смятение сделалось моим. Я рухнул перед ней на колени и взял ее руки в свои:
— Ты должна мне доверять.
Она улыбнулась. В груди у меня разлилось тепло. Словно внутреннее кровотечение, невероятно приятное. Упадок сил, смертоносный, но сладостный. Я прошептал:
— Позволь мне тебя защищать. Позволь мне…
Я не смог закончить фразу. Манон обхватила мое лицо ладонями и привлекла к своим губам. Воля меня покинула. Сердечный жар растекся по всему телу. Жизненные силы покидали меня, но ничего лучшего я до сих пор не испытывал…
Через два часа я катил к Отель-Дье, все еще переполненный пережитым. Манон. Ее руки на моем теле. Биение крови. Последние мгновения. На ее ласки откликнулись неведомые мне самому точки, нечувствительные прежде участки кожи. Нежная и совершенно незнакомая мне акупунктура любви…
Люка Субейра перевели в другое отделение.
Конец ощущению, что смерть где-то рядом, синему свету, одноразовой одежде медперсонала. В большом белом коридоре за стеклянными дверями просторные боксы. Внутри пациенты опутаны трубками и датчиками, но под резким неоновым освещением.
Идя по коридору, я наконец вернулся к реальности. Я увижу Люка, живого и в сознании. Когда я узнал его через стеклянную дверь, то чуть не закричал. У него еще были трубки в носу, электроды на шее и висках, и он выглядел истощенным. Но он смотрел осмысленным взглядом.
Я бросился к нему. В порыве радости я сжал его обеими руками:
— Дружище. Я так…
— Я его видел.
Я онемел. Его голос был как шелест дыхания. Он прошептал снова:
— Я его видел, Матье. Я видел дьявола.
— Теперь закройте глаза.
