Нашему отделу поручили разработку жалобы жены некоего Жан-Пьера Коралена. Жена обвиняла мужа в принуждении ее к занятиям проституцией на дому, причем в садистской форме. Медицинское заключение подтвердило наличие вагинальных порезов, ожогов от сигарет, следов бичевания, разрывов ануса. По ее словам, такие занятия для ее мужа — еще цветочки. В основном он поставляет живой товар различным клиентам, которых привлекают только дети. За четыре года он похитил в округе шесть девочек из бродячих общин, использовал их и оставил умирать от голода. В настоящее время две девочки еще живы, их держат в коттедже «Сирень», куда каждую ночь сходятся педофилы.
Я зарегистрировал жалобу и решил провести операцию без поддержки со стороны, силами своей группы. В тридцать три года мне впервые предстояла операция по захвату. Разработав план действий, я приступил к реализации.
В два часа мы окружили коттедж «Сирень» на улице Тапи-Вер, но не обнаружили там никого, кроме десятилетней дочери Кораленов, Ингрид, спавшей в гостиной. Родителей мы нашли в подвале. Они вышибли себе мозги из обреза после того, как застрелили двух своих пленниц. Всего за несколько часов жена передумала и предупредила мужа.
Я покинул коттедж в состоянии шока. Закурил. В морозном воздухе вращались мигалки машин скорой помощи. Рядом под углом к тротуару были припаркованы фургоны. Вокруг нас постепенно пробуждались другие коттеджи. Соседи в халатах выходили на крыльцо. Один полицейский в форме увел Ингрид, а другой пошел мне навстречу:
— Лейтенант, уголовка уже здесь.
— Кто их предупредил?
— Не знаю. Шеф группы ждет. Вон в том сером «пежо» в конце улицы.
Ошеломленный, я направился к машине, готовый получить первый, но далеко не последний нагоняй. Когда я поравнялся с «пежо», стекло водителя опустилось: за рулем сидел Люк Субейра, одетый в теплую куртку.
— Ну что, доволен собой?
Я онемел. От изумления у меня перехватило дыхание. Люк ничуть не изменился. Те же очки в тонкой оправе телесного цвета, те же веснушки. Только вокруг глаз появились морщинки, напоминавшие о прошедших годах.
— Садись. Обойди с другой стороны.
Я выбросил окурок и сел в машину. Внутри пахло табаком, холодным кофе, потом и мочой. Я закрыл дверцу и только тогда обрел дар речи:
— Что ты здесь делаешь?
— Мы получили сигнал.
— Дьявольщина! Никто не должен был знать.
Люк покровительственно улыбнулся:
— С некоторых пор я слежу за тобой и знаю, что ты вышел на серьезное дело.
— Ты за мной следил?
Люк продолжал разглядывать улицу прямо перед собой. Медики, раздвигая заграждения, входили в коттедж. Полицейские в черных плащах, оттесняя проснувшихся зевак, натягивали ленту вокруг места преступления.
— Как там, внутри?
Я зажег очередную сигарету. Помещение наполнилось голубоватым светом, пульсирующим в такт вращению мигалок.
— Чудовищное зверство, — сказал я. — Бойня.
— Ты не мог этого предвидеть.
— А должен был. Дамочка нас обошла. Я ее не изолировал и…
— Ты просто неправильно определил ставки.
— Ставки?
— Брижитт Корален пришла к тебе вовсе не потому, что чувствовала угрызения совести или хотела спасти девчонок, а из чувства ревности. Она любила этого мерзавца. Ей нравилось, когда он над ней издевался, когда засовывал горящие окурки в промежность. И она ревновала его к девочкам, к их мучениям.
— Ревновала…
— Вот так-то, дружище. Ты плохо проработал этот круг зла. Он всегда шире, чем кажется. Со временем Брижитт Корален убила бы и собственную дочь, если бы Корален позарился на нее. — Он медленно выдохнул дым, цинично растягивая время. — Тебе следовало ее задержать.
— Ты пришел читать мне наставления?
Люк не ответил. На губах у него застыла усмешка. Из дома выходили криминалисты в белых комбинезонах.
— Я не терял тебя из виду, Мат. Мы шли одной дорогой. У меня был Вуковар, у тебя — Кигали. У меня Управление судебной полиции, у тебя — ОБПС.
— Какое управление?
— На улице Луи-Блан.
В ведении Управления судебной полиции на улице Луи-Блан были самые криминальные районы Парижа — XVIII, XIX и X, настоящая школа крутых парней.
— Одна дорога, Мат, которая ведет к одной цели: в Уголовную полицию.
— Кто тебе сказал, будто я перехожу в уголовку?
— Эти девочки.
Люк указал на мертвых детей, которых санитары несли к машинам скорой помощи. Серебристая пленка хлопала по носилкам, кое-где приоткрывая тело. Люк пробормотал:
Помнишь?
Аббатство Сен-Мишель. Запах скошенной в садах травы. Банка из-под сока, полная окурков. Хуан де ла Крус. Сущность мистического опыта. Поэт сожалеет о том, что не может умереть, чтобы постичь величие Царства Божия.
Однако эти стихи можно понять и по-другому. Мы с Люком часто говорили об этом. Настоящим христианам смерть необходима, чтобы уничтожить в себе того, кто живет без Бога. Умереть для себя, для других, для всего материального и воскреснуть в Memoria Dei[8]… «Смерти до смерти желаю…». Четыре века назад Блаженный Августин уже провозгласил эту истину.
