Всякий раз, когда Серокуров принимался за философию, истово раскачиваясь в кресле-качалке, так что его драные шлепанцы то взлетали перед моим носом, то проваливались в преисподнюю, я снисходительно думал, что вот, мол, как сказываются на когда-то умном и рассудительном человеке неблагоприятные жизненные обстоятельства. В такие минуты мне, признаться, нравилась собственная снисходительность — со стороны. Она как бы подразумевала: ты, Серокуров, умный, да вот попался, а я нет, потому что тебя умней!
И вот теперь, когда бывший следователь молчит и думает о своем, я вдруг ловлю себя на мысли, что и мне уже есть о чем размышлять, что, вероятно, и у меня постепенно проявляется на лице печать глубоко озабоченного человека…
«А ведь на него, на Серокурова,
Мысль и радостная, и отвратная. Радостная потому, что чаша сия до теперешнего дня меня миновала. Отвратная — из-за подлого слова
Собственно, так рано или поздно можно сойти с ума: клиническая мания преследования, фобии, беспричинная подозрительность, страх…
— Эй, что ты припустил по ямам? — слышу я голос Серокурова — гулкий и далекий, точно из морской раковины.
И в самом деле, на дороге выбоин, будто на коже после запущенной оспы, а я все ускоряюсь со своим «мерседесом»: нога запала на педаль газа и занемела, как заговоренная каким-нибудь Кашпировским. Трудно, усилием воли, я сбрасываю газ и начинаю врать, на ходу придумываю какую-нибудь хохму из прокурорской жизни специально для Серокурова, тем временем налаживая сердцебиение, впрягая неровный, аритмичный стук в ритм обыденного выходного дня.
— Так вот, этот самый Саранчук десяток раз поднимал перед обедом гирю, а гиря — я тебе скажу!.. С ним, с этим Саранчуком, многие боялись поздороваться за руку, прятали ладонь за спину: очень болезненное было рукопожатие! К слову, мы с ним работали тогда в районе: я прокурором, а он у меня помощником. И вот после поднятия гири он по пояс обмывался во дворе под краном — и к себе в кабинет… А я, бывало, как задержусь на работе, так и слышу: в начале второго часа, в самый обеденный перерыв, женские каблучки — стук-стук, замок изнутри — щелк-перещелк, и тут уж у него включается на полную радио — обеденный концерт по заявкам…
— А вот и приехали! — внезапно перебивает меня Серокуров, и шипит злобным змеиным шипом, и дергает за рукав, не давая договорить: — Гаишники! Честь по чести, с мигалками! Стой, не показывай удостоверение, дай раньше я с ними поговорю!
Я послушно подруливаю на обочину, куда указывает непреклонный полосатый жезл, опускаю боковое стекло и корчу любезную физиономию простофили. Увы мне, несчастному, увы! Под хруст придорожного гравия к машине приближаются неспешные, полные достоинства шаги, и вот уже оконный проем застит крупногабаритный корпус, облаченный в доспехи госавтоинспектора, с внушительной нагрудной бляхой на самом почетном месте. Усатое лицо пришлеца строго и печально от решимости надлежаще исполнить свой долг, взгляд из-под тяжелых век пытлив: а ну-ка посмотрим, что вы за птицы!
— Прапорщик Караваев! — гудит над ухом скорбный церковный бас инспектора. — Нарушаем? Попрошу документы…
Чтобы разом покончить с тягомотиной выяснения отношений типа «прав — не прав», я все же тянусь в нагрудный карман за удостоверением, но тут между рулем и мной протискивается физиономия Серокурова, как по мне — полная фальшивой многозначительности.
— Любезный, дорога полна ям! — вещает он каким-то нутряным, задавленным голосом — как будто хочет засмеяться, но по определенным причинам не может. — Я вот на днях говорил Петру Петровичу: товарищ Недашковский, а что это у вас делается на дорогах? Нет средств? А кого это, спрашивается, волнует, что нет средств? Так найдите и используйте! Обещал вскорости сыскать, подогнать, кто упирается, накрутить, кто не понимает, так что к концу месяца… Гм! Сказал: звоните, если что, предъявляйте мою личную визитку, где увидите безобразия. Вот, извольте…
У меня перед глазами выпархивает ламинированная визитная карточка, на ней — герб о двух мечах, приветливая надпись «Начальник областной Госавтоинспекции подполковник милиции Недашковский Петр Петрович», и ниже, петитом, мобильный и служебный телефоны. Серокуров вертит карточку перед обалдевшим прапорщиком, сурово, но благожелательно вздыхает:
— Такие, брат Караваев, дела!
