— Ах! — воскликнула Квитко, едва увидела все, что, по моему замыслу, должна была увидеть, и я немо сказал себе: браво! наконец-то эта матрешка хоть чем-то за четыре часа пути восхитилась. — Замок! Вон там, на горе! Ведь это и вправду замок?
— Самый что ни есть настоящий! С привидениями, — не удержался я от зловредной шутки. — Вы встречались когда-нибудь с привидениями?
— Бросьте, — неуверенно пролепетала Квитко, бледнея скулами и слегка запинаясь. — Не можете без розыгрышей?
— О чем вы? В этом замке водятся самые настоящие привидения, и больше всего на свете они не любят москалей. Вот вы, хоть и двуязычная, но этих вурдалаков не обманете — в два счета вас раскусят и загудят в трубу: еще один москаль на нашу голову явился!
Я притормозил и исподтишка, краем глаза принялся наблюдать, как Квитко рассматривает возвышающийся над холмом замок и восхищение сменяется в ее глазах подозрительностью. Судя по всему, ей очень хотелось немедля отправиться к замку, но врожденная осторожность не позволяла ей решиться. И не потому, что она верила в чертовщину и привидений, а скорее потому, что всякий неожиданный поворот, всякая непредвиденная жизненная ситуация ставили ее в тупик, требовали перед принятием решения времени на осмысление возможных последствий. Ну как и вправду ей скажут в замке: ага, москалиха! геть, сейчас же убирайся домой!
«Что же, нормальная человеческая реакция», — одобрительно подумал я, так как и сам не был склонен к необдуманным поступкам и решениям, и развернул машину в обратном направлении.
— Мы проехали место, о котором говорил, — пояснил я спутнице, немо, одними глазами вопрошающей, что это я надумал. — Помните кафе под липами, которое мы проехали? Там и перекусим. Просто мне захотелось, чтобы вы сперва увидели, что за холм возвышается над местом, где будем с вами трапезничать.
— Мне говорили, что вы человек нетривиальный, — с облегчением вздохнула Квитко, которой с некоторых пор проще было держаться у меня за спиной, чем принимать самостоятельные решения, — но с вами надо держать ухо востро. Я правильно произнесла:
— Вот и не говорите. Зачем знать, что кто-то думает о тебе лучше, чем ты есть на самом деле? А вам признаюсь: я разный — и отвратительный, и праздный, и… Как там еще в рифму?
— Грязный, заразный, безобразный… — неожиданно проявила познания в самом что ни есть подлом рифмоплетстве Квитко и мстительно блеснула глазами.
— Однако! А почему не страстный или, того лучше, прекрасный?
— Вам видней, — скромно потупила очи негодница и, не удержавшись, прыснула в кулачок.
Тут я свернул с дороги к кафе и остановился под густой сенью лип, где из больших, цилиндрической формы обрезков, оставшихся после распиловки погибшей липы, было сооружено экстравагантное подобие стола и стульев для путешественников.
— Это и есть ваше место? Эти пеньки и колоды?
— Не понравится, выберем другое. А если вашему величеству все-таки покажется, что здесь комфортно, то вот вам корзина, в ней — полиэтиленовая скатерть, вилки, ножи и всякие съедобные штуки. Доставайте, расстилайте, а я пойду в кафе и закажу кофе. Что ни говори, а неудобно: занять территорию, но ничего не купить. Кстати, вы пьете кофе или предпочитаете чай?
Кафе оказалось паршивым, впрочем, как и многие придорожные кафе, в которых мне довелось за прожитые годы побывать. В зале и возле стойки неистребимо пахло вчерашним борщом; руки надо было мыть в туалете, над крохотным умывальником, тогда как под ногами источал кислый въедливый запах раскоканный унитаз; вместо бумажных полотенец на гвоздике висел рушничок со следами чьих-то плохо вымытых пальцев. Я вытер ладони своим носовым платком, расплатился за кофе и, стараясь без нужды ни к чему не прикасаться, выбрался на свежий воздух с двумя бумажными, пахнущими кофейным варевом стаканчиками в руках.
Там меня уже ожидал накрытый и сервированный на двоих стол: мои припасы — буженина и домашняя колбаса — были нарезаны тонкими ломтями и красиво уложены на одноразовую тарелку; на другой тарелке громоздились поделенные на дольки большое краснобокое яблоко и спелая груша; еще были откупоренная банка корнишонов и распечатанный бородинский хлеб. Право, не стол, а загляденье, — особенно для человека, с самого утра ничего не державшего во рту, кроме глотка кофе. Невольно я проглотил слюну и подумал: вот где присутствие Квитко оказалось более чем уместно!
Но я не счел нужным расточать похвалы, чтобы после не пришлось раскаиваться. Ведь женщины восприимчивы к малейшему вниманию, словно кошки: стоит один только раз погладить ее по шерстке, и после принужден будешь делиться теплом и отливать ей свое молоко из кружки.
— Извольте к столу! — невозмутимо повелел я и потер руки, предвкушая. — А где выпивка? Я буду пить боржоми, а вы, мадам, можете приложиться к бренди. Как-никак, на дворе осень, октябрь, прохладный ветерок по спине гуляет. Что там говаривал незабвенный Беликов? Правильно: как бы чего не вышло!
